Последние узы смерти
Шрифт:
– Ишшин – не хин. Их методы… – Каден запнулся, вспомнив шрамы, летопись самоистязаний. – Такие методы любого бы сломали.
– Да, – ответил Киль, подталкивая на место еще один камешек, – и нет. Учение хин тоньше и мягче, но их путь ведет к тому же концу. Ваниате подобно… морским глубинам. Ты можешь заплывать все глубже и глубже, но океан не станет тебе домом. Задержись слишком долго – и он тебя раздавит. Ты, конечно, слышал, как это бывает с монахами.
Каден не один месяц старался вытеснить из головы все связанное с Ашк-ланом. Память
– Разве, пока ты жил среди хин, никто из них не отпускал себя? – спросил Киль.
Каден, не желая встречаться с ним взглядом, уставился на доску.
– Отпускал себя? – отозвался он.
– Мой народ говорил об этом: «айкс акма». Это означает: «Без себя. Без центра».
– Я думал, это и есть их цель, – удивился Каден. – Я сто тысяч раз повторял эту мантру: «Разум – огонь. Задуй его».
– Красиво сказано, но не точно. Огонь, если держаться этой метафоры, от дуновения колеблется, но не гаснет. Твои эмоции тебе необходимы. Они… связывают тебя с миром.
– Ты говоришь об уходе, – тихо сказал Каден.
Киль кивнул:
– Так это называлось, когда я в последний раз побывал в Ашак-лане.
Один из хин ушел, когда Каден не провел в горах и нескольких месяцев. Такое неприметное событие. Монах – Каден был еще слишком юн и необучен, чтобы запомнить его имя, – просто встал посреди медитации, кивнул всем и ушел в горы. Акйил с его неугомонным любопытством добивался ответа: что с ним сталось, когда он вернется? Шьял Нин только головой покачал: «Он не вернется». Уход не оплакивали и не праздновали. Человек, бывший одним из них, ушел, исчез, его келья опустела. Но хин давно сжились с пустотой.
– Я всегда думал, что уходящие – неудачники, – сказал Каден. – Те, кто не справился. Ты хочешь сказать, что только они по-настоящему овладели ваниате? Полностью ушли в него?
– Успех это или поражение, – разглядывая доску, ответил Киль, – зависит от того, какую ты ставил цель. Немногие из твоего рода сочтут успехом смерть от холода в горах, но ушедшие обрели то, чего искали. Они задули огонь.
– А остальные? Рампури Тан, Шьял Нин – все они?
Киль поднял глаза:
– Те – нет. Никто из вас, отсеченный от своих эмоций, долго не живет.
– Потому-то ил Торнья и хочет порвать эти узы? Потому добивается смерти Сьены и Мешкента?
Историк кивнул.
Каден медленно, протяжно выдохнул:
– Я поговорю с Тристе.
– Что ты ей скажешь?
Хороший вопрос. Главный вопрос. Каден только и смог, что безмолвно покачать головой.
4
Взгляд Ниры бил, как молот по наковальне.
– Ты мне скажи, – негодовала старуха, – на хрена взяла меня в советницы, если все
– Я слушаю твои советы, – ответила Адер, стараясь не повышать голоса, говорить рассудительно и терпеливо.
Ей вдруг вспомнилось, как девочкой она ездила в отцовские охотничьи угодья к северо-востоку от Аннура. Санлитун не увлекался охотой, но псарню держал – собак дарили иностранные послы, другие плодились в поместье, и Адер любила зайти к ним с раннего утра, пока не встали рабы и слуги. Была там старая рыжая сука, слепая на один глаз, хромая и ужасно злобная. Адер сама не знала, за что ее полюбила. Она приносила старухе добытую на кухне кость, бросала в клеть и стояла рядом, пока сука уцелевшими зубами глодала подачку, кося на девочку свирепым глазом.
Та собака лет десять как умерла, но разговоры с Нирой воскрешали в Адер память о ней. Старуха, как та собака, не выпускала того, во что вцепилась зубами. И, как она, готова была укусить даже кормящую руку. Как та собака, она пережила немало битв, в которых погибли ее ровесники.
«Только в отличие от той суки, – невесело напомнила себе Адер, – Рошинира прожила больше тысячи лет и участвовала в разорении половины мира».
– Я бы рада взять тебя с собой в Аннур, – медленно заговорила она, думая, как бы отнять у Ниры эту кость, не пострадав от ее зубов. – Но ты нужнее мне здесь.
Она оглянулась на дверь кабинета. Закрыта, и на задвижку, но Адер все же понизила голос:
– У меня, Нира, есть союзники, а друзей, кроме тебя, нет.
– Ах, друзей! – рявкнула старуха. – Друзей!
Адер сделала вид, что ее не перебивали:
– Ты сейчас, помоги мне Интарра, единственная, кому я доверяю.
– Потому-то тебе, тупая корова, я и нужна рядом, когда ты попрешься в тот ублюдочный кретинский совет.
– Нет. Ты нужна мне здесь, чтобы глаз не спускать с ил Торньи.
При звуке этого имени лицо у Ниры застыло.
– Глаз не спускать – это для дураков. Будь у меня одни лишь глаза, он бы много месяцев как выскользнул из твоих мягких лапок, только его и видели.
– Не думаю, – медленно проговорила Адер, в сотый раз перебирая в памяти события последнего года. – Он не ради меня ведет эту войну, но и не только из-за невидимого поводка, на который ты его посадила. Он оказался здесь, на севере, за несколько недель до меня. У него есть свои причины биться с ургулами, с Длинным Кулаком.
– Это да, причины есть. Свои причины есть у каждой твари, даже у такого жалкого коварного ублюдка, как твой генерал. Особенно у такого, как он. Одна беда, что эти драные причины у него – свои. – Нира покачала головой, затем оскалила в усмешке потемневшие зубы. – Вот на то и нужен поводок.
– Но, уехав со мной, ты окажешься дальше от него и не сможешь…
– Чего это я не смогу? – вздернула бровь Нира. – Ты вдруг заделалась личем? Мало тебе титулов, еще и этот добавила?
Адер, с трудом сдерживая гнев, ответила: