Последние халдеи
Шрифт:
– Не надо истерики. У тебя всего одно замечание, и, по всей вероятности, мы переведем тебя в третий разряд.
– Ладно, - сказал Японец, засияв и зашмыгав носом.
– Вообще, ребята, - сказал Викниксор, - у вас дела не так уж плохи. Класс начинает заметно хорошеть. Например, десятого числа ни одного замечания. Одиннадцатого одно: "Старолинский ушел, не спросившись, с урока". Двенадцатого... Эге-ге-ге!..
Викниксор нахмурился, почесал переносицу и деревянным голосом стал читать:
– "Воспитанник Еонин во время урока приклеил воспитателя к стулу, причем оборвал костюм последнего".
Мы
– "Воспитанник Воробьев подстрекал товарищей к хулиганству и безобразию". "Воспитанник Офенбах мычал, делая вид, что сидит тихо". "Воспитанник Джапаридзе рычал на уроке". "Воспитанник Пантелеев гудел". "Воспитанник Финкельштейн гудел". "Воспитанник Еонин вскакивал и гудел громче всех".
Викниксор остановился, перевел дух и сказал громко:
– Это что же такое?
Потом он опять перевернул страницу и продолжал декламировать страшным голосом:
– "Воспитанник Громоносцев, слепив из бумаги твердую шишку, кинул ее в воспитателя". "Воспитанник Старолинский кидался бумажными шишками". "Воспитанник Офенбах нанес воспитателю увечье, при этом дико смеялся". "Воспитанник Финкельштейн смеялся". "Воспитанник Еонин злорадно смеялся и все время старался попасть воспитателю в рот". "Воспитанник Воробьев попал воспитателю в рот". "Воспитанник Бессовестин кидался". "Воспитанник Ельховский шумел". "Воспитанник Тихиков говорил гадости".
Викниксор читал и читал. Алникпоп не успевал ставить минусы. Мы сидели холодные ко всему и были не в силах кричать, возмущаться, протестовать. Мы ждали только, когда наступит конец этому подробному протокольному описанию нашей бузы.
– "Воспитанник Еонин назвал воспитателя неприличным словом". "Воспитанник Офенбах дважды выругался". "Воспитанник Воробьев издевался". "Воспитанники четвертого отделения коллективно приклеили воспитателя к стулу, после чего устроили нападение и нанесли тяжкие увечья, сопровождавшиеся смехом и шутками". Что это такое?
– повторил Викниксор и с шумом захлопнул "Летопись".
– Устраивать обструкции на уроках Сапожникова?! Может ли быть что-нибудь безобразнее? Василий Петрович работает в школе Достоевского целый месяц, и за это время у него не произошло ни одного столкновения с воспитанниками. Это идеальный человек и педагог.
– Идеальный халдей!
– закричал Японец.
– Тихоня!
– Жулик!
– Пройдоха!
– закричали мы.
Надо было ожидать, что Викниксор рассердится, закричит, заставит нас замолчать. Но он проговорил без гнева:
– Объясните, в чем дело?
Вышел Янкель.
– Расскажи, - сказал Викниксор, - что случилось?
– Видите ли, Виктор Николаевич, - начал Янкель, - Василий Петрович действительно пробыл у нас в школе целый месяц, но за этот месяц он ровно ни шиша не сделал.
– Выражайся точнее, - сказал Викниксор.
– Ни фига не сделал, - поправился Янкель.
– На уроках он спал, и класс что хотел, то и делал. Рисовать никого не учил. Даже краски и карандаши никогда не приносил на урок. И вдруг на прошлой
– Что-о?!
– удивился Викниксор.
И Янкель подробно рассказал историю с Японцем. Рассказывал он смешно, и мы улыбались и хихикали.
– Прекрасно, - сказал Викниксор и защелкал себя по виску.
– Но все-таки, ребята, это решительно не дает вам права устраивать вакханалии, подобные описанной здесь.
– Викниксор похлопал по крышке "Летописи".
– Весь класс переводится в пятый разряд, - объявил он.
– В субботу экскурсия вашего класса в порт отменяется...
Мы взвыли:
– Виктор Николаевич! Несправедливо!
– Простите!
– Пожалуйста, Виктор Николаевич!
Викниксор поднял руку. Это обозначало: "Кончено! Разговор исчерпан".
Но тут, засверкав стеклами очков, выступил Александр Николаевич Попов, наш отделенный воспитатель.
– Виктор Николаевич, - сказал он.
– Довожу до вашего сведения, что случаи, подобные этому, имели место и в других отделениях. Например, во втором отделении Сапожников записал четырех воспитанников за отказ рисовать его профиль. Третьего дня мне жаловался Володя Козлов из первого класса, будто бы Сапожников грозил сослать его в Лавру - за это же самое, за отказ рисовать профиль. Простите, но этот человек или ненормальный, или негодяй.
Викниксор насупился, помрачнел и барабанил по коленкоровой крышке "Летописи". Уши его шевелились. Это случалось всегда, когда он чересчур волновался.
– Прекрасно, - сказал наконец Викниксор.
– Сапожников будет снят с работы. С этой минуты он уже не числится больше в наших штатах. Побарабанив еще немного, Викниксор добавил: - Приговор отменяется.
Мы долго и дружно кричали "ура". Мы бесновались, вскакивали, хлопали в ладоши и за неимением шапок подкидывали к потолку свои книги, тетради и письменные принадлежности.
Наконец Викниксор поднял руку.
– Кончено. Разговор исчерпан.
В радужном, праздничном настроении мы приступили к "текущим делам".
Через два дня, в субботу, состоялась экскурсия на Канонерский остров. Утром после чая мы строились во дворе в пары, когда в воротах показалась величественная фигура Василия Петровича. Он приблизился к нам, улыбнулся и дружелюбно поклонился.
– Здравствуйте, друзья мои, - сказал он.
– До свиданья, друг мой, - ответили мы.
Мы могли бы ответить иначе, покрепче, но поблизости стоял Алникпоп и строго сверкал очками.
ГЕОГРАФИЯ С ИЗЮМОМ
Однажды в перемену к нам в класс ворвался третьеклассник Курочка.
– Ребята, послушайте, вы видели нового халдея?
– Нет, - сказали мы.
– А что такое?
– Увидите, - засмеялся Курочка.
– А что такое?
– поинтересовались мы.
– Заика? Трехглазый? Двухголовый?
– Нет, - сказал Курочка.
– Обжора.
– Ну-у, - разочарованно протянули мы. Потому что обжорство вовсе не казалось нам интересным, достойным внимания качеством. Мы сами прекрасно и даже мастерски умели есть. К сожалению, наши способности пропадали даром: наш ежедневный паек стоил всего двадцать четыре копейки золотом и очень легко умещался на самом дне самого мелкого желудка.