Последние Горбатовы
Шрифт:
Маша покраснела. Вообще всегда спокойная, она сердилась только на сестру.
— Софи, — сказала она, — я уже все это слышала, знаю, и в твоих уроках, право, не нуждаюсь!
— Да пойми… Ведь я для тебя же, послушай…
У нее мелькнула новая мысль, и она за нее ухватилась.
— Зачем нам ссориться и браниться, будь же благоразумна, ведь не хочешь же ты совсем отказаться от порядочного общества!.. Иной раз нужно немного и стеснить себя… Знаешь, я думала, ведь не трудно будет устроить, чтобы тебя назначили фрейлиной… Помнишь, ты как-то говорила, что тебе этого
— Да, говорила, а теперь не говорю…
— Почему?
Маше надоел весь этот разговор: ей хотелось скорее уехать и попасть в Эрмитаж.
— Потому, — быстро сказала она, — что я в конце концов все же хотела бы выйти замуж.
— Ну, так что же?
— А то, что если фрейлина… это дурная примета… это почти всегда значит: старая дева.
Софья Сергеевна побледнела и метнула злобный взгляд на сестру.
— С тобой говорить нет никакой возможности! — воскликнула она и скорее вышла из комнаты.
По ее уходе Маше стало немного досадно — зачем она так ее зло и глупо уколола. Ведь она знает, сколько мученья заключается для Софи в этом слове «старая дева»… Но зачем же она всегда пристает… это невыносимо!..
Однако Софья Сергеевна не остановилась на первой неудаче. Она решила испробовать последнее средство. Пусть тетка, Марья Александровна, поговорит с этой безумной. Нужно, чтобы все вступились, потому что ее неприличное поведение касается всех.
К ее изумлению, Марья Александровна взглянула на дело очень спокойно.
— Я до сих пор в поступках Мари не вижу ничего предосудительного, — сказала она, выслушав племянницу, — что она одна выходит из дому. Конечно, это можно было бы иначе устроить, но я запрещать ей не могу. Ни тебе, ни ей я ничего не могу запрещать, и стеснять вас не желаю.
— А если она бог знает с кем знакомится? Если она бог знает у кого бывает? — в волнении и негодовании говорила Софья Сергеевна.
— Comme tu exag`eres, Sophie! [51] Ты просто обижаешь сестру! Я Мари настолько знаю… я уверена — она ничего неблагоразумного не сделает…
51
Ты преувеличиваешь, Софи! (фр.).
Софья Сергеевна ушла от тетки, окончательно выведенная из терпения.
«Нет, это бог знает что! — говорила она себе. — Все будто сговорились… Что это делается и чем кончится! Хороши все у нас в семье!.. И жить с этими людьми… Господи, да когда же я вырвусь отсюда! Неужели и этот год пройдет так? Нет, ни за что».
Она решилась употребить все, чтобы, наконец, выйти замуж, за кого — она еще не знала, но перебирала в своем уме всех, высчитывала и рассчитывала… будто брала урок арифметики…
А Маша, между тем, ежедневно исполняла свою программу — она изучала Петербург. Сначала знакомилась в нем со всем, с чем могла познакомиться одна. Потом ей вдруг на помощь явился Барбасов. Случай помог ему. Когда он в первый раз приехал в дом к Горбатовым, ни Софьи Сергеевны, ни Владимира не было, и его приняла Маша.
Она несколько изумилась происшедшей
В беседе с ним она не заметила, как прошел час, и когда он стал раскланиваться, она выразила ему желание с ним и впредь встречаться. Он ей ответил, что по крайней мере со своей стороны сделает все возможное для достижения этого.
Это была не фраза. Он действительно сделал все возможное.
Маша не обратила внимания на то, что, разговоривая с нею, он подробно выпытал от нее, где она бывает, как проводит время.
С этого дня он у Горбатовых бывал редко. Но по меньшей мере раза два, а то и три в неделю Маша с ним встречалась, иногда просто на улице (он каждый раз при этом делал вид, что очень изумлен этой счастливой встречей), а то в Эрмитаже или в Публичной библиотеке, или в залах Академии художеств.
Барбасов вдруг сделался страстным поклонником искусства.
Маша ровно ничего не имела против этих частых встреч и даже ни разу не задала себе вопроса: как это он так устраивает, чтобы встречаться с нею? Она просто каждый раз была очень рада его видеть, поговорить с ним. Он так умно и хорошо обо всем говорит, и сходится с нею почти во всех взглядах…
Не думала она тоже и о том, какое производит на него впечатление. Он же себе не позволял не только ни одного лишнего слова, но даже и лишнего взгляда. Он был сдержан и серьезен.
Барбасов действовал не на шутку и никогда еще, во всю свою удачливую и деятельную жизнь, не выказывал такой ловкости, последовательности и бодрости духа. Он сказал себе, переезжая в Петербург, что у него не пропадет даром ни один день, ни один час, что каждый день, каждый час должен приближать его к достижению намеченных им целей. Так оно и было.
В Москве его сотоварищи, узнав о том, что он ни с того ни с сего вышел из присяжных поверенных, готовы были почесть его сумасшедшим. Но, в сущности, они очень радовались этому сумасшествию, так как оно избавляло их от одного из самых опасных конкурентов, который уже несколько лет забирал в свои руки самые выгодные дела.
В той части московского общества, где Барбасов вращался, его исчезновение произвело сенсацию. С одной стороны, о нем пожалели как о веселом, иногда забавном собеседнике; с другой стороны, слух, пущенный Кокушкой, получил значительное распространение.
Барбасов, когда хотел, очень умел напустить дыму в глаза. Свои теперешние заветные планы, конечно, он держал от всех в величайшей тайне, да и кому же бы он их поверил! У него не было ни одного друга, и он находил, что дружба — одно из самых глупейших слов, когда-либо выдуманных языком человеческим. Он вел себя осторожно и осмотрительно. И вот дурачок, идиот подметил его тайну. Он уже до своего отъезда из Москвы слышал несколько намеков от своих знакомых, раза два его прямо спросили — правда ли, что он ухаживает за Марьей Сергеевной Горбатовой?