Последнее небо
Шрифт:
– Майор, ты уверен, что хочешь сам вести «Мурену»? – спокойно поинтересовался Зверь.
– Я же сказал – поведешь ты. – Гот выбрался из кабины. – И, видимо, по дороге тебе придется кое-что объяснить.
– Объясняться лучше на земле.
– Нет, Зверь, с тобой лучше разговаривать в небе.
Гад и Зима стояли соляными столбами, словно и не слышали разговора. Может, и вправду не слышали, точнее, не слушали. Происходящее выходило за рамки их компетенции, а следовательно, ни того, ни другого не касалось. Что
– Как скажешь, – Зверь сел в пилотское кресло, кивнул Готу на соседнее. Дитрих обошел Гада, открыл дверь, поймав себя на том, что ждет от «Мурены» еще какой-нибудь выходки. Однако обошлось.
Гот пристегнулся, и Зверь, затемнив лицевой щиток шлема, рванул машину в воздух прямо в ангаре.
– Кретин! – рявкнул Дитрих, когда «Мурена», взметывая пыль, разбрасывая ветром из-под винтов сложенные по углам упаковочные блоки, страшно ревя двигателями в замкнутом стенами пространстве, пронеслась сквозь дверь, которая показалась вдруг чудовищно узкой.
Зверь промолчал.
Вертолет уже поднимался в небо, и люди смотрели снизу. Все смотрели. Как будто не видели раньше уходящих на разведку машин.
– Тебе, Зверь, никогда не говорили, что ты истерик? – зло поинтересовался Гот.
– Говорили, конечно. – «Мурена» сделала традиционный круг над лагерем, – Но у меня есть масса других достоинств. Куда летим? К «Покровителю»?
– К морю.
– Зачем?
– Затем, что вопросы старшим по званию задают, если только на это дано разрешение.
– Да, сэр.
Вдоль протянувшейся к морю гряды гор летели молча, и лишь когда небо на горизонте слилось с водой, Зверь сказал чуть хмуро:
– Там двоим хватит места взлететь и развернуться. Я не стартовал бы так, будь хоть малейший риск зацепить людей.
– Надо же, какая заботливость, – Гот смотрел на скалы внизу. – Двое суток гауптвахты. Сразу по возвращении.
– Слушаюсь.
– А теперь объясняй, что это за чертовщина? И убери затемнение, я хочу видеть, с кем разговариваю.
Зверь вздохнул. Лицевой щиток его шлема стал прозрачным. Гот взглянул искоса и увидел то, что ожидал увидеть: бесконечное, тоскливое терпение. Готовность пережить все выходки начальства, без всякой надежды на то, что оное начальство осознает собственную некомпетентность.
– Я слушаю, – напомнил он. – Что с твоей машиной?
– Мой недосмотр, – ответил Зверь, – мне и в голову не пришло, что к «Мурене» может кто-то сунуться. М-мать, Гот, у нас три вертолета, и я не помню, чтобы они оказались нужны все одновременно. Хотя, конечно, мог бы подумать.
– О чем? О том, что на «Мурене» может полететь кто-то еще? При чем тут самоактивирующееся силовое поле? Зверь смотрел вперед. Поморщился досадливо:
– Я-то объясню.
– Постарайся объяснить так, чтобы я понял.
– Она испугалась.
– Да?
– Да. Ты бы тоже испугался, если б увидел, что тобой хочет управлять кто-то чужой и… опасный. Какой-нибудь паук, отдающий команды тебе, человеку, из своих паучьих соображений.
– Это Гад – паук?
– Для «Мурены».
– А меня она, значит, не боится?
– Она знает, что я тебе верю.
– Как трогательно, черт побери!
– Гот, этого больше не повторится. Обещаю.
– Больше никаких полей, никаких ударов током, и любой боец сможет летать на этой машине?
– Да.
Сказать это более мрачно было невозможно. Дитриха слегка кольнуло что-то похожее на совесть.
– Ты оставлял какую-то защиту?
– Слушай, давай сядем на землю, и я тебе подтвержу все, что хочешь, – очень-очень спокойно предложил Зверь. – Ты вытащил меня наверх, чтобы услышать правду, но, честное слово, для тебя будет лучше, если я придумаю что-нибудь удобоваримое.
– Нервы, сержант?
– Я не могу понять, чего ты хочешь.
– Ну, если уж я принял тезис о разумности Цирцеи, может статься, я поверю и в разумность машины. Ты ведь пытаешься убедить меня именно в этом?
– Я не пытаюсь. Мне все равно. Чем раньше ты удовлетворишься хоть каким-нибудь объяснением, тем скорее оставишь меня в покое.
– Ты ее ревнуешь. – Гот улыбнулся. – Зверь, ты ее действительно ревнуешь. А она ведь поводов для ревности не давала Даже мне, если честно, очень не хотелось самому браться за управление. Что-то… мешало. Пресловутое «чутье», наверное.
Бесстрастная маска не то степняка, не то нибелунга. Но глаза живые, в глазах солнце отражается, и опускаются тяжелые монгольские веки, сетка ресниц гасит сияние… А потом улыбка прорывается, разом маску ломая:
– Я люблю ее, Гот. Все другие машины спят, им все равно, а «Мурена» проснулась. Она стала сильнее, но теперь ее так легко обидеть. Если что-то случится и она уйдет обратно в сон, я не знаю, смогу ли снова разбудить ее.
Короткая пауза.
Гот даже не пытался понять услышанное. Принял сразу, поверил безоговорочно, но понимать… Лучше поберечь свою психику до худших времен.
А голос Зверя вновь стал холодным и деловым:
– Что еще тебя интересует? Ты ведь вытащил меня в небо не для того, чтобы расспросить о «Мурене».
– Провидец, – хмыкнул майор.
– В джунглях я мог бы приземлиться, а над морем такой возможности не представится. Разве что на буровой. – Зверь глянул вниз, – Ее уже видно. Ну, что ты хочешь узнать?
Вот так. А теперь, как в бою. Если Зверь дернется к оружию… но он не дернется. Он в небе. Когда ты в небе, удара ждешь только извне. И единственное твое оружие – твоя машина.