Последнее небо
Шрифт:
Убрать камеру из жилого отсека Зверя Пижон не позаботился. Не смог придумать, куда бы ее переставить. И хорошо, что не убрал. Потому что теперь имел возможность наблюдать массу интереснейших вещей. Он не задумывался пока над тем, пойдет ли собранный им материал в эфир. В смысле, он не думал, реально ли возвращение на Землю. Он работал. Делал, что должно. А там будь что будет.
Было когда-то кино по книжке Льюиса Стивенсона. Про человека с раздвоением личности. Пижон видел этот фильм в глубоком детстве, и его еще тогда потрясли перемены, которые происходили с вполне благопристойным с виду джентльменом, когда
Зверь менялся.
В первый раз просматривая записи, Пижон собирался просто пролистать. Ну что там может быть интересного? Ула не придет. А сам Зверь спит себе. Чем еще больному человеку заниматься.
Собирался пролистать. Но взглядом задержался… что-то неуловимо неправильное было в лице спящего. Не Азамат это был То есть Азамат, конечно, потому что некому больше, но сходства, кроме шевелюры пепельной, ни на грош
А потом Пижон вздрогнул Потому что бездонно-черные миндалевидные очи глянули ему в душу. Дикий был взгляд. Поблазнилось на секунду, что зрачки в глазах вертикальные. Азат дернулся от монитора, как будто Зверь мог схватить его. И продолжал смотреть. А Зверь хватать не стал. Он скользнул по камере взглядом, не заметив ее. Разумеется, он и не мог заметить. Потом сорвался с койки и кругами пошел по узкой комнате, прикрыв глаза и раздувая тонкие ноздри. Он… принюхивался. Прошел мимо двери. Вернулся.
Положил ладони на темный пластик, склонил голову. Прислушивался к чему-то там, снаружи. Потом снова повел носом. И снова послушал.
Потянулся к замку. Вот тогда Пижон похолодел. Если это откроет дверь…
Нет. Не открыл. Отошел к столу и… свалился на пол. Глядя в монитор, Пижон «обтекал». Другого выражения, более литературного, он найти не смог. Капельки холодного пота текли по груди. Сердце бухало так, что в горле отдавалось. Что с Азаматом? Что за болезнь подхватил он на проклятой Цирцее? Или не болезнь? Или какая-то тварь нашла пристанище в его теле? В мозгах, например. Доложить Готу?
Но Гот спросит, откуда информация Это во-первых, а во-вторых, Гот сам и распорядился запереть Зверя в отсеке. Да еще строго-настрого запретил подходить к дверям. Ясно, почему запретил. Последний их разговор тоже был записан. Разговор непонятный, но пугающий. Если бы Пижон не верил Зверю, как себе самому, и если бы он не был уверен в Готе, уж эту-то беседу он предпочел бы сделать общим достоянием. Как прикажете понимать, когда совершенно спокойным тоном один человек спрашивает другого: – Чтобы выжить, тебе нужна чужая жизнь?
И получает в ответ:
– Боюсь, не одна.
Это Азамату нужна чужая жизнь7 Чтобы выжить? Или с ним давно уже что-то случилось, но никто, кроме Гота, об этом не знает? Непонятные слова насчет «Мурены». «Мурена» – это ведь вертолет, на котором никто, кроме Зверя, не летает. Гад рассказывал какие-то странные вещи, но Пижон не вникал тогда. Зря не вникал. Сейчас бы пригодилось.
– Хочешь пристрелить меня ради собственного спокойствия – давай.
Определенно, Готу многое известно. Они со Зверем говорят о чем-то, всем остальным недоступном, и говорят так, словно эта тема
Какая тема? Убийство Азамата? Бред неизысканный.
А уж дальше и вовсе не понятно. От этого, впрочем, только страшнее делается.
– Стоило мне пластаться, твоих орлов с того света вытягивая, чтобы потом стольких же угробить? Да, кстати, если я выйду раньше, чем ты сам двери откроешь… Стрелять надо на поражение. Лучше в голову. То, что останется, сожгите. Для верности. Все иди.
– Яволь.
Ничего себе ответ. Впрочем, совет того стоит. А главное, в голове ничего не укладывается. И никак не получается отношение к Азаматке изменить. Будь он хоть… хоть кем угодно. Свой ведь. На нем и на Готе все в лагере держится.
И что вынюхивало это ? Уж не людей ли? Сквозь стены? Маловероятно. Но тогда что?
Когда Зверь вновь открыл глаза, взгляд его был вполне осмысленным. И лицо человеческим. Он огляделся. Выругался. Уцепившись за стол, поднялся на ноги и побрел к кровати. Нечто, которое наблюдал Азат получасом раньше, двигалось легко, плавно, как… ну да, как Зверь, когда был здоров. А настоящему Азамату два шага до койки дались с трудом. Он упал не раздеваясь, прямо поверх одеяла. И, кажется, заснул.
Через сорок минут – Пижон засек время – нечто, «демон» вновь начал свой непонятный поиск.
Три дня таких вот невероятных превращений. Пижон забросил все остальные записи. Все равно в них ничего интересного не было. Он проматывал отснятое в отсеке Зверя, добирался до моментов, когда «демона» вскидывало на ноги, и смотрел, как в детстве смотрел фильмы ужасов.
Тварь никак не могла надолго отойти от двери. Активное время становилось короче, зато и появлялся «демон» все чаще. Зверь иной раз не успевал прийти в себя. Падал, где стоял. И через какое-то время поднимался с пола в облике чудовища.
Три дня. Пижон разрывался между жалостью и любопытством. Не нужно было медицинского образования, чтобы понять – на создание «демона» у Зверя уходит страшно много сил и энергии. Азамат теряет себя. Но и тварь подыхает потихоньку. Тварь подыхает, а Зверь-то умирает. Потрясающие выйдут кадры – поминутная запись последних дней. Интересно, кем будет Азамат, когда умрет наконец? Собой? Или «демоном»?
На третий день, ближе к вечеру, тварь вновь прилипла к дверям. На сей раз чудовище не тратило время на исследование комнаты. «Демон» проявлялся. Поднимал себя с пола. И начинал исследовать замок.
Это уже не пугало Пижона так, как в первый раз. Понятно, что если дверь заблокирована снаружи, изнутри ее не открыть. Смотреть, однако, было интересно.
Десять минут. Максимум – пятнадцать.
Все. Снова Зверь. Еще десять минут. И опять «демон». И опять тянется к замку. Пальцы скользят по пластику. Глаза бешеные… голодные. Еще бы. Ему ведь жизни нужны. Он выйти хочет, чтобы убивать.
Губы шепчут что-то.
Пижон никак не мог разобрать слов. Микрофон был ни при чем. Качество записи – отменное. Язык незнакомый. Не то бурятский, не то монгольский. Азамат его не знал. Он вообще кроме татарского, русского и английского языков не знает. Разве что немецкий, но самую малость. Откуда что взялось?