Последнее лето
Шрифт:
Росляков с утра поехал доказывать, что такую колонну можно собрать. Вместо Зинаиды на станцию послал другого врача, а ее засадил подытожить факты задержки летучек.
Пока Росляков еще не уехал, она попросила его помочь связаться с Синцовым, – сказать про Таню. Росляков соединил ее с оперативным дежурным и в ту же минуту вскочил в машину и уехал. Уже без него услышав от дежурного, что Синцова нет, – уехал провожать тело командующего, – Зинаида попросила передать Синцову, когда вернется, что его жена ранена, эвакуирована и оставила для него письмо.
– Будет
Зинаида передала все это через оперативного дежурного, чтобы там, в штабе, знали, что у Синцова ранена жена. Такое известие облегчало ему возможность вырваться и приехать. А приехать было необходимо. Зинаида, вернувшись со станции, все-таки прочла Танино письмо.
В первый раз, когда Таня всучила ей это письмо, Зинаида продержала сутки и отдала. А теперь прочла. И не жалела об этом.
«Пусть хоть с кулаками бросается, – думала Зинаида про Синцова, – а скажу ему, что прочла! Заклеила обратно так, что не заметит, а все равно – скажу! Потому что без этого нельзя объяснить ему, что он должен удержать Таню, хотя она и уехала».
Ей казалось, что она может его научить, как это сделать. Хотя на самом деле она совершенно не знала, что ей надо говорить Синцову, потому что не знала самого главного – как он сам отнесется к тому, что может быть жива его жена, которая считалась погибшей. А вдруг он любил ее больше, чем Таню? И продолжает любить?
До сих пор в глазах Зинаиды – женщины с неудавшейся семейной жизнью – Таня, несмотря на все свои беды, была счастливая. И из-за того, что Таня, оказывается, тоже несчастливая, Зинаида теперь еще сильнее любила ее и хотела помочь ей. Чем помочь, она сама не знала, но, как свойственно людям с сильным характером, считала, что все это должно выйти само собой, потому что это правильно.
Когда Синцов зашел в избу, где сидела за столом Зинаида и писала какую-то бумагу, она, подняв на него глаза, удивилась, как быстро он появился.
– Здравствуй. Уже передали тебе? – Она встала навстречу Синцову.
– Что передали? Ничего мне не передали. Ездил на аэродром, сопровождал, в Москве будут хоронить. На обратном пути заехал… Знаешь, конечно, что у нас?
– Знаю, – сказала Зинаида, подумав про себя! «Я-то знаю, а ты-то вот не знаешь». – Садись. – И, еще не решив, о чего начать про Таню, оттянула время, спросила: – Ты с ним был, когда это вышло?
– С ним.
– И тебе ничего?
– Ничего. Только его одного… И водителю руку.
– Нам так и говорили.
– Так это и есть.
Зинаида больше не спрашивала, молчала, и он был рад этому.
– Тани нет?
Синцов понимал, что Таня могла быть здесь среди дня только по случайности, но все-таки спросил.
– Нет.
– Я напишу ей записку и оставлю у тебя.
Синцов потянулся за полевой сумкой.
– Погоди, – остановила его Зинаида. – Ее вчера ранило. Опасности нет. Ранение не тяжелое, можно считать – легкое.
Он тупо посмотрел на нее, словно еще не поняв, что она сказала. Потом спросил:
– Где она?
– Увезли
– Куда? – спросил Синцов, не отвечая на неважное! «звонила – не звонила», «передал – не передал»…
– В спину, – сказала Зинаида. – Осколок гранаты, небольшой. Внутри ничего не задел, ни почки, ни плевры. Вошел сзади, снизу и застрял под ребром. Чувствовала себя хорошо, когда я ее погрузила, температура невысокая. Очень удачное, можно считать, легкое, – еще раз повторила она.
– А почему, если легкое, не оставили на излечение в армии? Почему в тыл?
Зинаида пожала плечами.
– Что, я врать тебе буду? В самом деле легкое. Считается средней тяжести, потому что в таком опасном месте. А по сути, легкое.
– А почему же не оставили? – снова спросил Синцов.
– Так получилось. – Зинаида помолчала и добавила: – Она сама не захотела.
Ответить так было самое трудное – за этим ответом стояло все, что ей предстояло рассказать, а ему узнать.
Но лицо Синцова осталось спокойным. Он услышал именно то, что и ожидал сейчас услышать.
– Когда ее вчера ранило?
– Около двух часов. – Зинаида рассказала все, что знала сама. – Наш генерал велел реляцию написать. На Красное Знамя!
Но Синцов – это было видно по его лицу – про орден пропустил мимо ушей. Думал о другом: значит, до ее ранения не прошло и шести часов с той минуты, когда она там, на Березине, сказала ему о Маше и о том, что им дальше нельзя быть вместе. Все в один день!
– В голове не укладывается, – сказал он вслух.
И в самом деле не укладывалось. Много раз в жизни боялся за нее, а ни вчера, ни сегодня, после смерти Серпилина, просто не приходило в голову, что еще и с ней что-то может случиться.
– Она мне письмо для тебя отдала, – наконец решилась Зинаида. – Еще раньше, перед наступлением, написала, но все с собой носила. А когда прощалась, отдала для тебя… Посиди прочти, я сейчас вернусь. Мне надо уйти.
Ничего ей не было надо, а просто вышла, потому что не хотела и боялась видеть его лицо, когда он будет читать это письмо.
Синцов держал в руках письмо и почти наверняка знал, что в нем. Только написала раньше, чем сказала. «С собой носила…» Убитой быть, что ли, боялась?
Он посмотрел на самодельный, пожухлый, пожелтевший от-клея пакетик с ее письмом и уже хотел вскрыть его, достать письмо, но остановился, пораженный мыслью, что она могла быть убитой. До этого, пока говорил с Зинаидой, все думал про Таню – как она ранена, «нетяжелое, легкое, маленький осколок вошел, застрял…», – а сейчас представил себе, что могла быть убита! И ему бы отдали письмо от нее, уже не от живой, а от убитой.
Осталась здесь или не осталась, и в какой госпиталь попадет, и когда пришлет оттуда номер своей полевой почты, да и в этом письме, что бы она там еще ни писала вдобавок к тому, что уже сказано, – все равно это ничто рядом с тем, что могла быть убита!