Последнее лето
Шрифт:
Всего, судя по донесению Галченка, вплоть до выхода на Бобруйское шоссе подвижной группой было потеряно одиннадцать машин. Не так много, если соотнести с результатами. Но четыре из них сразу, здесь, перед этими зенитками!
Галчонок доносил только о сгоревших. О поврежденных пока не доносил. В таких случаях уверенный в себе командир поспешности не проявляет. Удастся восстановить своими силами – восстановит, не удастся – еще успеет донести.
Попадаются и, напротив, любители пораньше и погромче сослаться на свои потери, чтобы потом, в случае неудачи, остался документ: несу потери, прошу помощи, докладывал, не
Скоро должно было показаться и шоссе Могилев – Минск. Связавшись по рации с командиром сто одиннадцатой дивизии, Серпилин приказал ему ждать себя на перекрестке, хотел выслушать личное донесение. По радио командир дивизии уже донес, что вышел в назначенный район, но соприкосновения с немцами пока не имеет.
Туда же, к шоссе Могилев – Минск, куда ехал Серпилин, двигались разные хозяйства второго эшелона сто одиннадцатой дивизии. Только что обогнали ее медсанбат, а сейчас обгоняли колонну грузовиков со снарядными ящиками. Раз везут снаряды, значит, артиллерия уже на позициях.
Минуя разбитый мост, переехали по руслу ручей, вскарабкались на раскрошенный гусеницами откос, проехали еще метров сто, и Серпилин приказал Гудкову остановиться.
Бронетранспортера с автоматчиками не было видно.
– Погляди, где они там опять застряли, – досадливо сказал Серпилин.
Синцов выскочил из «виллиса» и пошел узнавать. Серпилин тоже вышел размять затекшие ноги. Ездить с бронетранспортером он не любил, но после случая с Талызиным пришлось брать.
Вечером того дня было сразу два неприятных разговора на эту тему – и с Бойко и с Захаровым.
Первый выговор получил от Бойко. По форме все было в пределах допустимого при их служебных отношениях – Бойко вообще никогда не выходил за эти пределы, – а по сути все же выговор от подчиненного.
– Товарищ командующий, считаю своим долгом обратить ваше внимание на случившееся. Считаю неправильным, что вы сами иногда подвергаете себя опасности без достаточной для этого необходимости. Ездите из дивизии в дивизию через угрожаемые участки при недостаточно ясной обстановке. А практически результат не столь велик. Вам бы и в корпусе ведь доложили все то, что вы в дивизиях узнали, без того, чтобы вы подвергали опасности свою жизнь…
Высказался длинно, даже непохоже на него. Видимо, нервничал – начальству выговоры не так-то просто делать!
Слушая все это, Серпилин злился на Бойко, но уважал в нем то, что стояло за его словами, – решимость выполнить свой долг хотя бы ценой порчи отношений.
– Два раза за день связь с вами терял, – добавил Бойко.
– Насчет связи – виноват, исправлюсь.
– И разрешите повторить, что на неоправданный риск вы не имеете права…
– Права мои мне известны, – покоробленный словами Бойко, жестко начал Серпилин. Но, снова вспомнив, как нелегко Бойко в его положении высказываться с такой прямотой на такую скользкую тему, закончил мягче, чем начал: – Права известны, а вот свои обязанности получше выполнить хочется, как я привык их понимать.
И, пожав руку Бойко, добавил:
– За прямоту признателен, и на том закончим.
Говоря так, знал, что дело не только в несчастье с Талызиным, а в том внутреннем споре, который существовал между ними. Бойко считал, что командарму вообще надо поменьше ездить и побольше сидеть на командном
Серпилин понимал, что в этом споре у Бойко была своя правда. Нежелание Бойко, чтобы войсками управляли минуя штаб армии, было понятно, и Серпилин в значительной мере считался с этим, тем более что сам когда-то в роли начальника штаба армии познал неудобства излишне частого отсутствия командарма. Да и то, что штаб армии работает слаженно и роль его стала намного больше чем в начале войны, все это показывает, что воюем более правильно и умело.
Но, считаясь со всем этим, он все же не мог и в глубине души не хотел переделывать себя. Чувствовал, что от его пребывания в войсках проистекают некоторые сложности в работе штаба, которые он, правда, стремился уменьшить, все время выходя на связь с Бойко. А в то же время в этих поездках не только в корпуса, но и в дивизии, а случалось, и в полки, в этом воздухе боя, в собственном знании всего того, что происходит и на дорогах, по которым ехал, и на передовых командных и наблюдательных пунктах, было нечто такое, без чего лично он не мог бы командовать армией, не мог бы принимать до конца уверенных решений. Может, другие могут, а он не мог! И хотя кое в чем поправлять себя можно, и он поправлял себя, но переделывать поздно. Есть такие вещи в натуре, которые если переделаешь, потеряешь уверенность в себе, станешь от этого только хуже, а не лучше.
Все это было для него ясно и давно решено, поэтому он и не стал входить в объяснения с Бойко, тем более что сам про себя считал, что ездит смело, но аккуратно, потому и жив-здоров по сей день.
Разговор с Захаровым вышел уже ночью, когда, поужинав, по предложению Захарова пошли пройтись по лесочку, где стоял КП.
Захаров взял его под руку и сказал:
– Федор Федорович, после сегодняшнего подумал о тебе самом, что слишком рискуешь, когда ездишь.
Серпилин усмехнулся, подумав про себя, что все же для командарма главный и постоянный риск в том, что он принимает решения, от которых зависит успех или неудача всего дела, а не в том, что вдруг сам ненароком заедет под пули.
– Не рисковал и рисковать не намерен, – сказал он вслух. – А вообще-то риск на войне исключить невозможно. Тем более в условиях преследования противника.
– Невозможно, но хотелось бы, – сказал Захаров. – Прошу тебя, сведи риск к минимуму. Говорю, потому что отвечаю за тебя.
– Что значит – отвечаешь за меня? – неласково спросил Серпилин.
– А вот то и значит. Такая уж моя должность! Ты, что ли, за меня отвечаешь? Ведь не скажешь же этого сам о себе. А я говорю, потому что вправе, так оно и есть. И по-братски тебя предупреждаю: или дружба врозь, или с завтрашнего дня, пока идет наступление и преследование, без бронетранспортера не выезжай!
– Отстает он. С ним меньше за день успеешь.
– Достаточно и того, что успеваешь.
– Ты же его не берешь с собой!
– А он мне не положен, – сказал Захаров. – Он тебе, командарму, по приказу положен. А мне не положен! По букве приказа ты его обязан с собой брать, а я не обязан.
– Ладно. Не будем об этом, даже глупо как-то, – сказал Серпилин.
Ему стало не по себе от слов Захарова. Словно и правда его жизнь может считаться дороже жизни Захарова или чьей-то другой. Словно это может быть выведено по приказу.