Послечеловек

Югай Анастасия Даниловна

— Вас интересует это устройство? «Таких у меня дома много, — сказал Герман, — они есть по всему дому и были сделаны на заказ знакомым механиком».

— Вот оно что, — ответила Римма решительно, — что-то мне подсказывает, что это непростые бабочки и что они связаны с серийными убийствами.

— Не думал, что вы окажетесь такой сообразительной. — удивился Герман, — Почему вы так думаете?

— Потому что бабочки символизируют проституток. Кто-то, кто убивает проституток, сделал их на заказ не просто так. Они… как отчаяние, — продолжала Римма. Отчаяние, которому нет конца.

Герман был вновь приятно удивлен. Человек, в которого он выстрелил и который его не узнавал, говорил единственно правильные слова. Эти слова обожгли Германа огнем, потому что были правдой. Должно быть, тот инцидент с револьвером полностью изменил ее. Герман бы даже сказал, что она рассуждала так, словно

сама знала, каково это. На деле так оно и случилось: спустя две недели она пригласила Германа в свою секретную лабораторию. Он не знал, что толкнуло ее совершить этот поступок, но безрассудным его точно нельзя было назвать: от прежней Риммы Кейцер ничего не осталось. Теперь это был очень холодный, замкнутый человек, испытавший много горя. Ее лаборатория находилась под землей, недалеко от фермы, в двух километрах на Север от указателя «Примутское шоссе, 5 км». К лаборатории вел люк с массивной автоматической крышкой; когда Герман спустился по лестнице вслед за ней, они попали в темное помещение с лифтом, который вел на два нижних этажа. В ее лаборатории было четыре комнаты-модуля; но Германа поразили не модули, его поразило зрелище, запавшее ему глубоко в душу. Зрелище, которого он никогда не забудет, и которое являлось первым толчком к его ледяной ненависти. В одном из модулей, а именно в сборочном модуле, хранился огромный стеклянный сосуд с кибертелом внутри. Но это было не человеческое тело, это было искусственно спроектированное тело Зверя. Боже мой, подумал Герман изумленно, теперь я знаю своего врага в лицо. Теперь этот враг стоит перед ним, не помня и не узнавая его. С восхищением Герман прикоснулся подушечками пальцев к стеклу, отделявшему его от нового тела Риммы. Это было стройное тело антропоморфного хищного животного с длинными конечностями и с длинным пушистым хвостом. Во всем своем великолепии это спроектированное тело с гладкой и прохладной, как резина, кожей оттенка темного болотного хаки предстало перед Германом в первозданном виде; уши Зверя были закругленные, как у гиены, морда короткая, прямоугольной формы, открытые механические голубые глаза вперились в него безжизненным взором. Шерсть на хвосте была такая же, как овечья и резко контрастировала с гладкой кожей всего остального тела. Огромные втяжные когти из титана были выпущены наружу, а образ дополняли ярко-розовые бархатистые подушечки пальцев. Новое тело Риммы было потрясающим, — это была смесь грации и красоты, пробивавшаяся рельефом сильных упругих искусственных мышц. Создатель тела явно вдохновлялся представителями семейства виверровые, и этот отпечаток ложился на весь образ Зверя. Вот каким был ее внутренний Зверь, и вот какой была их первая встреча.

* * *

На следующее утро Герман остался в наблюдательном модуле, чтобы осмотреть ее владения как следует. Было 7.30 утра, когда железные двери модуля распахнулись перед ним. Все это напомнило Герману то время, когда Римма зарабатывала на жизнь продажей овечьей шерсти и продуктов из молока коз. Доходы от крупной коммерческой компании позволили Римме выкупить земельный участок для фермы, и, кроме того, построить собственную лабораторию под землей. Всего этого Герман не знал до встречи с ней, и все время думал: кем она по-настоящему работала раньше? Когда Герман думал о работах подобного типа, ему приходило на ум просторное светлое помещение бюро с массивными рядами столов вдоль выцветших стен, столы, заставленные белыми компьютерами-ящиками, где внизу под ногами путаются змееподобные толстые провода. Должно быть, в такой отдел нередко поступали запросы на создание разных компьютеров. Электронные компоненты, материнская плата, контактный керамический корпус, жесткий диск, загрузочный контроллер… поэтапный процесс сборки компьютера наверняка не казался Римме таким сложным. Но Герману бы это не далось легко — по сравнению с ней у него не было технического образования, да и белые компьютеры, перед которыми он сейчас сидел и смотрел трансляцию ангара Лиманов, мало его интересовали. Римма выглядела очень уставшей. Герману стало интересно, о чем она думает. Вот цена ее мести. Герман рассмеялся про себя. Человек, которому она была намерена отомстить, сидел прямо перед ней, а она и не знала об этом.

— Знаете ли вы, зачем я пригласила вас сюда? — спросила Римма, и Герман увидел, что ее взгляд помрачнел.

— Знаю, но я не был обязан сюда приходить, — сказал Герман, — об этом месте никто не знает, только мы с вами.

— Да, я, пожалуй, соглашусь с этим, — ответила она, — но суть не в этом, потому что суть состоит в моей философии.

— О, думаю, в этом

мы с вами похожи! У меня она тоже есть, и я думаю, вы уже догадываетесь, что она из себя представляет.

Герман ожидал, что она будет яростно доказывать мне что-то, но вместо этого он мог прочесть в ее глазах только спокойствие. Их взгляды пересеклись. Римма встала с кресла, и жестом пригласила Германа в операционный модуль. Все помещение было тщательно продезинфицировано, и огромное крепление для хирургических машин на дисковом устройстве было неактивно. Компьютер телевизионной трансляции также был выключен. Операционная была погружена во мрак. Римма включила свет, и ослепительно-белые стены, как в кабинете у врача, предстали взору Германа. Стоя на пороге комнаты, Римма, медленно повернувшись к нему лицом, сказала:

— Моя философия означает, что мой Зверь — это не животное, это человек в зверином обличье. Знаете, почему? Начнем с понятия «Послечеловек».

— Что же это за понятие, и что вы вкладываете в данный термин? — спросил Герман вкрадчиво. Ситуация его сильно заинтересовала.

— Для начала ответьте, как вы сами понимаете это слово? — Римма сцепила руки в замок, но уходить с порога комнаты не собиралась.

— Для меня это означает, что какая-то допустимая черта осталась позади, — сказал Герман неуверенно. Внезапно он почувствовал раздражение. И что вы хотите этим сказать, в конце концов?

Римма только махнула рукой, видя его раздражение, и провела его обратно в операционный модуль, где они сели на сиденья перед белыми компьютерами. Свет компьютеров в полутьме отражался в глубине ее бездонных, отчаявшихся глаз. Она давно потеряла надежду.

— Для меня Послечеловек, — начала она, — это человек, поврежденный духовно. Эта поврежденность может быть как врожденной, так и приобретенной; врожденная подразумевает под собой духовное уродство, чистое зло, иначе таких людей называют моральными уродами, а приобретенная порождается внутренними страданиями. Последний факт позволяет причислить к разряду Послечеловека некоторых преступников, серийных убийц и террористов.

— Вы хотите сказать, что и мы с вами принадлежим к этому разряду?! — Герман вскочил со стула. Волнение пробирало его до костей.

— Да… успокойтесь, сядьте, — недовольно сказала она, — на этом я еще не закончила. Это еще не все, о чем я хотела рассказать.

— Вы когда-нибудь читали «Феменологию духа» Г.В.Ф. Гегеля, философский трактат 1807 года? Мой внутренний Зверь, которого породило страдание, мой Зверь, который жалобно скулит и ворчит, обвивая пушистым хвостом мое слабое немощное человеческое тело, он бесконечно отрицает себя, возможность прощать чужое зло.

— То есть Зверь отрицает сам себя? Свою человечность?

— Именно, — губы Риммы впервые озарила слабая улыбка, — так и есть. Мой Зверь руководствуется понятием Гегеля «беспощадное отрицание». Это отрицание, как вы думаете, что оно в себе несет?

— Разрушение? Уничтожение? Смерть? Убийство? — спросил Герман, догадываясь. Сердце замерло у него в груди.

— Правильно. Я мертва духовно, но я каждый раз обретаю себя вновь и вновь через убийство… а облик Зверя — всего лишь метафора моего отчаяния. Как, впрочем, и вашего.

— Но это… — сказал Герман, с трудом проговаривая слова, — это же нигилизм. Раз вы отрицаете свою человечность, вы отрицаете человечность вообще. Это же трансгрессия… выход за пределы допустимого, дозволенного. Вы — трансгрессивный нигилист!

— Да, так и есть, но я не хочу постоянно возвращать себя к жизни через убийство других людей. Я глубоко несчастна, и вы знаете, каково это. Вы ведь сами — серийный убийца.

На этом Римма закончила и замолчала. Герман же тем временем долго приходил в себя. «Мне никогда не пришла бы в голову подобная концепция», подумал он. Но тут он рассмеялся прямо перед ней. Не мог удержаться. Колики в животе совсем донимали его. Ему стало очень больно.

— Вам смешно, правда? — спросила Римма утвердительно. — Смейтесь дальше, для меня теперь ничто не имеет значения, даже ваш горький смех.

Она развернулась и ушла к себе в проектировочный модуль; Герман же еще долго смеялся, горестно и долго так смеялся. Но внезапно на Германа накатила злость, и он ударил кулаком по столу. Кружка на столе заходила ходуном от удара. Теперь он знал, кто такая Римма, и кто такой Послечеловек, но одна и та же мысль все не давала ему покоя. Если Римма считает себя Зверем, она должна скоро сделать операцию по смене тела. Это было ужасно, потому что было почти невозможно. Отчаяние довело ее до такого шага. И виной всему был Герман, но он не чувствовал раскаяния. Напротив, ему было очень смешно. Этот смех, должно быть, был защитой. Он пытался защитить себя. От кого? От Зверя? От самого себя?