После сделанного
Шрифт:
Спустя минуту он быстро шел по улице, а повернув за угол, стал голосовать всем проезжающим легковушкам.
Было пятнадцать минут одиннадцатого.
В это время Децкий вместе с сыном Сашей тринадцати лет сбивали в саду из листа старой жести мангал. Никто из гостей еще не прибыл, но и было не время для тех, кто ехал электричкой, - она прибывала в Игнатово в одиннадцать, а дача стояла от станции в трех верстах - полчаса хода лесным проселком. Нельзя сказать, что Юрию Ивановичу не терпелось увидеть приятелей для радости; частое поглядывание его на дорогу объяснялось элементарным расчетом - чем раньше прибыли бы гости, тем меньше необходимой для общего обеда работы оставалось бы ему и жене. А главное, стало бы веселее, потому что все утро промучала Децкого удручающая тоска; не было никаких причин тосковать, тоска завелась во сне, он проснулся в шесть часов с тяжелым грузом на душе, с готовым, глубинным унынием. И все утро, поливая из шланга гряды, таская с сыном доски на поляну в сад, где решили ставить стол, наполняя водой бочку душевого устройства, сгибая ржавый лист в короб и делая другие разные дела, Децкий не мог избавиться от тугого комка под сердцем, от неудовольствия собой, женой, утром, предстоящим пикником, вообще, всем на свете. Приходило несколько раз необъяснимое желание сесть в машину и уехать домой, а там в тишине и прохладе гостиной лежать на тахте без движения и без забот. Децкий даже расспросил жену, выключила ли она газ, закрыла ли краны, не забыла ли отключить утюг, и на все вопросы получил утвердительный ответ. Неспокойствие души тяготило, требовало
Он дважды становился под душ; холодная вода, действительно, оживляла тело, но душевное угнетение нисколько не ослабилось. Часов около десяти Децкий испытал пик беспокойства - вдруг все стало противно: дача, солнце, зелень, прошлая и будущая жизнь, а особенно гадок был стук топора на соседнем участке, где сосед - доктор-геронтолог - строил сарайчик для сушки трав. Децкий лег под дерево и пролежал бог знает сколько в полном отсутствии желаний и сил.
Его отпустило - словно и вовсе не тосковал, и мир вновь исполнился света и удовольствий, когда появились гости. Они прибыли толпой; оказалось, что все ехали поездом, никто не захотел ехать машиной, чтобы не бояться лишней чарки. Не было среди них только брата, но не успели еще все рассочиться по участку, как прикатил и он, восседая за рулем новенького ярко-оранжевого "Запорожца". С ним была незнакомая Децкому особа - худая, бледная, малокровная, будто год проведшая в подземелье на хлебе и воде. Децкий внутренне поразился, что существуют еще столь невзрачные дамы и что брат умеет их находить. Это было тем более удивительно, что Адам обещал приехать с дочкой.
Началось знакомство, суета, понесли в дом сумки - каждый что-либо привез и отдавал Ванде - жене Децкого - бутылки и продукты; сразу же стали переодеваться в купальные костюмы, и тут же созрело решение идти к воде, а возню с обедом отнести на вечер, когда спадет жара. Дачу закрыли, и компания снялась в поход. За воротами к ним присоединился сосед-доктор низенький, гладенький, толстенький, чрезвычайно подвижный. Децкий не без иронии представил его: врач-геронтолог Глинский - энтузиаст лечения голодом. Доктор немедленно стал объектом женского любопытства. В лесу компания разбилась на группки: впереди бежали дети, затем, как три богатыря, шли Данила Григорьевич, Петр Петрович и очередной Катькин любовник Олег Михайлович, затем парою шли Ванда и Виктор Петрович, затем маленьким стадом - Глинский и жены Данилы, Петра и Виктора, а вплотную к ним - Катька и подруга брата, оказавшаяся, как и подсказало Децкому чутье, научным сотрудником, специалистом по древним рукописям. Затем шел не шел, полз не полз - тащился уже не трезвый, еще не пьяный, насквозь болезненный и унылый Павлуша. Замыкали колонну братья Децкие. Беседа их была отрывистой, потому что еще в детстве научились понимать друг друга без слов: стоило одному подумать, как второй мог безошибочно назвать эту мысль. Децкий и ограничился двумя вопросами: каково жизненное занятие спутницы Адама и почему он не приехал пораньше. Что ответил Адам на первый вопрос, читателю уже известно, а задержку свою он объяснил свинством со стороны бывшей жены, которая, пообещав отпустить с ним на выходные дни дочь, вдруг решение свое переменила. Одному ехать не хотелось, говорил брат, позвонил Алле; пока она собралась - уже и полдень. Словом, так. Децкий удовлетворился и замолчал.
Поглядывая на брата, он испытывал к нему жалость. Как-то уже и не верилось, что в молодые годы были одинаково рослые, широкие в плечах, узкие в бедрах, легкие на подъем, ловкие в деле. А сейчас даже близкий родственник усомнился бы, что они родились с разницей в полчаса. Сидение над книгами ссутулило Адама, книжная пыль состарила лицо, а несчастливое супружество заразило флегмой. Пять лет назад жена потребовала развод, а точнее, бросила его, утомившись, как объявила она всем знакомым, от жизни с бездарным идиотом, не способным заработать пятерку на пару чулок. Адам был изгнан из квартиры и с тех пор жил на частной, а она соединилась с отставным полковником. Но через полгода к брату пришла наконец удача - он защитил диссертацию, оклад его удвоился, потом утроился, он издал первую книгу, и жена, верно, пожалела о разрыве, но было поздно. Не одобряя ее поступка, Децкий, однако, находил его естественным: десять лет ожидать журавля в небе, не иметь лишнего рубля, отказывать себе в тряпье и полноценном отдыхе, из-за этого страдать и стариться - сильное испытание, и она была вправе. Тем более что занятие брата не располагало верить в успех: какие-то мифы, легенды, язычество, забытые пращурами боги, всякая такая чепуха. И ради этого Адам день в день, без выходных и праздников, тягался в библиотеку и, не видя света, горбел за столом, как галерный раб. Только сейчас и поднялся. Хотя и книги, и больший окладик тоже не принесли богатства, если судить по "Запорожцу". Толковый человек мог бы заработать такую сумму в течение года, а то и месяца, не изнуряя себя изучением миллиона книжек. Децкий и сам не верил в братнин успех и искренне удивлялся, когда Адам в очередной раз приносил ему свежеизданную книгу, всегда с надписью: "Брату - с любовью - автор". Две недели назад Децкий получил уже четвертую - опять о славянских богах, о целой их толпе. Сама эта тема поразила Децкого - кому, зачем, какая польза? Инженерный его ум не находил применения такому знанию. Оно было мертвое, ненужное, пустое. Следовало, конечно, прочесть, потому что все же брат настрочил, и он брался несколько раз, но все эти Коляды, Ярилы, Купалы, Перуны, Лели, Зничи, Вербы, и лешие, и домовые, и водяные, все эти порождения простодушных предков не вызывали отклика; зевалось уже на третьей странице, на пятой Децкого охватывал глубокий, как наркоз, сон. Никто в них не верил, никто, кроме брата и десятка таких же чудаков, о них не знал, они никому не требовались, писать о них, думал Децкий, было забавой, игрой.
Меж тем Катька, наслушавшись доктора Глинского, шла теперь с Павлом. Децкий слышал, как она говорила:
– А мы с Олегом Михайловичем поехали утром на базар. Не поверишь, Паша, за дрянные абрикосишки просят восемь рублей. И очередь - до ворот. Час угрохали, чуть на поезд не опоздали, даже билеты не успели взять.
– Сэкономили, - скучно ответил Павел.
– Все к добру.
Децкий сразу кинул взгляд вперед, на Олега Михайловича, который вещал что-то Даниле и Петру. По жестам его Децкий понял, что он хвалится своей коллекцией оружия. Децкий эту коллекцию однажды осматривал, и сама по себе она интереса в нем не пробудила. Но вот денежный ее эквивалент волновал. Децкий вскоре после осмотра поинтересовался у одного знакомого, о котором знал, что он приторговывает книгами, марками и значками, где можно раздобыть две старые сабли для украшения квартиры и в какую цену они обойдутся. Тому потребовалась неделя, чтобы найти продавца, запросившего, к удивлению Децкого, за свой товар круглую сумму - пятьсот рублей, причем сабли были самые обычные, отечественные, входившие, что Децкий хорошо помнил, в экипировку железнодорожной милиции. У Олега Михайловича же на стенах двухкомнатной квартиры такие сабельки висели густо, но помимо них имелись и явно редкие штуки - был, например, индийский кинжал с рукояткой, как у наручного кастета, была пара сабель шестнадцатого века, были парадные шпаги с камнями, с позолотой, были дуэльные кинжалы с сетчатой гардой. Не зная точной цены, Децкий чувствовал, что стоят эти вещички дорого, и потому причислял Олега Михайловича к людям необычным, в том, разумеется, смысле, что он располагал средствами - мог продавать, мог покупать, знал продавцов, покупателей и посредников, имел свою сферу жизни. Умно, уважаемо, без чудачеств, в отличие от дела брата, выглядело дело Олега Михайловича, не было игрой, сама стоимость коллекции свидетельствовала, что это не игра. И длительная привязанность к нему Катьки подсказывала Децкому, что Олег Михайлович вовсе не глупый романтик, не рядовой сборщик старья,
Жизнь одна; на этом свете прошляпишь, на том не вернешь.
– Паша!
– позвал Децкий.
Приятель и Катька остановились.
– А что Вера не приехала?
– спросил Децкий, поравнявшись.
– Она на даче, - нехотя объяснил Павел, - вчера вечером уехала - дети там.
– Могу лишь позавидовать тебе, - улыбнулся Децкий.
– Меня Ванда никогда не оставляет одного.
Улыбался Децкий неискренне - Пашин ответ его огорчил. Он означал, что вчера после работы Павлуша нажрался водки или "чернил", пришел домой пьяным, и свинский его вид довел Веру до слез. Какие говорились упреки, какие решительные меры обещались, вообразить было легко; Децкий вообразил и озлился на Павла. "Скотина!
– подумал он.
– Не хватало только, чтобы Верка пришла в профком: спасите семью, муж пьет, как грузчик, скоро по вытрезвителям пойдет". И так всем видно - алкаш, морда доказывает. Слабоволие это бесило Децкого. Уже не только после работы спешил Павлуша в ларек, но и в обед позволял. Приходилось закрывать его в кабинете, присматривать, отвозить домой. Не ко времени, некстати было Павлово пьянство. Ставилась под угрозу тайная идея Децкого протолкнуть Павлушу начальником во второй сборочный цех, а держал он ее в тайне потому, что решил уволиться. Объявить о своем решении сейчас никак не выходило. Прежде требовалось осуществить несколько дел, без которых увольнение не давало свободы и спокойствия; надо было вложить в уши главному инженеру и директору мысль о немедленном повышении Павла; перевести Петра Петровича со склада в отдел снабжения, что уже исполнялось и чему тот противился, и, наконец, вытолкнуть Данилу Григорьевича в магазин другого торга. И все это надо было провернуть, оставаясь в тени, чтобы никто - ни Данила, ни Петька, ни Павлуша - не догадались, не учуяли, кем соткана нить интриги. Хоть Павел, не в пример Даниле и Петьке, от перемещения исключительно выигрывал, Децкий не проговорился ему о своих усилиях даже намеком, боясь преждевременной обиды и какой-либо глупой выходки. Все же семнадцать лет проработали бок о бок, вместе пришли на завод из института, спутаны одним делом, и вдруг узнать от товарища, что он рвет старые связи, уходит в иную жизнь, что в той, иной жизни он хочет быть сам по себе, конечно же, тяжело и больно. Но пришел такой час, куранты судьбы пробили: пора на другое поле, пора уходить; Децкий даже физически, инстинктом самосохранения, чувствовал крайнюю необходимость уволиться, но красиво уволиться, с гарантией, с разрывом всех цепей. К осени все рассыпется. Сегодня - прощальный сбор, дань сантиментам; он и созвал компанию полностью, чтобы в тайном удовольствии души отпраздновать свой исход. Вот все идут по дороге, отношения кажутся прочными, кажется, что так будет длиться до конца дней, а уже ничего нет, дело иссохло - он иссушил, дружбы окончены, и большинство тут чужие, не нужные один другому люди.
Децкий обнял Павла и Катьку за плечи, прижал к себе и сказал искренне и с весельем:
– Люблю я вас. Вы да Адам - мои единственные друзья!
Скоро пришли к реке и всею толпой, не медля, бросились в воду. Потом млели на солнце, опять сидели в воде, опять жарились, позировали парами, одиночно и всей группой перед Сашкой - тот осваивал фотоаппарат, опять лезли в реку - и так добрых четыре часа. Ванда и Катька удалились от общества и легли загорать голышом, пробудив в мужчинах остроумие. Специалистка по древним рукописям демонстрировала зарядку по системе йогов. Жена Данилы Григорьевича бегала трусцой. У детей был мяч, они гоняли его по лугу, и счастливый их смех привел к ним Олега Михайловича; затем Данила воткнул прутья и стал на ворота; возрожденный купанием Паша поставил вторые, Виктор Петрович возглавил детей, Адам соединился с коллекционером, Петра Петровича назначили быть "заворотным беком" - начался футбол. Только доктор Глинский не включился в суету - лег под кустом брюхом кверху, как перезрелый арбуз, и заснул. Поленился играть и Децкий - сидел на берегу, свесив ноги в воду, наблюдал своих гостей, особенно Данилу Григорьевича. Тот, удачно принимая или отбивая мяч, хвастливо хохотал. Децкого это забавляло - смех Данилы казался ему деланным.
В очередное общее купание он, выбрав момент, поинтересовался:
– Как жизнь, Данила Григорьевич?
– Живем, слава богу!
– отозвался тот.
– Только вот сука одна роет, - и взгляд его, заметил Децкий, коснулся Виктора Петровича.
– Под кого не роют, - сказал Децкий, словно бы и под него кто-то рыл.
– Аморалку шьют, - объяснил Данила Григорьевич.
Децкий улыбнулся:
– Такую беду - рукой отведу.
– Не скажи, брат, - возразил Данила, - похуже ревизии. Только и хожу объясняюсь.
– Брось ты переживать, - посочувствовал Децкий.
– Ну что они тебя, казнят? Поставят на вид и забудут.
– Кабы так!
– вздохнул Данила Григорьевич.
Децкому стало смешно; он, чтобы не выдать себя, поспешно окунулся, крикнул: "Догоняй!" - и поплыл к дальней излучине.
Состоявшийся разговор доставил ему утешение - с Данилою все шло как по маслу. Месяца два назад Децкий послал в райторг первую анонимку, подписав ее "группа продавцов магазина № 20 "Хозтовары". Письмо на двух листах изобличало безнравственную связь директора с кассиршей Ириной Лычковой, в чем виделось использование служебного положения для удовлетворения похоти. Все было правдой; о романе Данилы Децкий знал со слов Катьки. Следующие два послания, наполненные выпадами в адрес райторга, который прикрывает блудника, пошли в горторг, и четвертое - недавно - в торг областной. Замысел удавался, а особая приятность состояла в том, что Данила Григорьевич, как Децкий и рассчитал, счел автором анонимок Виктора Петровича. Не подозревать его в таком свинстве было бы и глупо - тому светило занять освободившееся место. Виктор Петрович, со своей стороны, о чем три дня назад рассказала опять же всезнающая Катька, чувствуя подозрения директора, побожился перед ним, что свят, как Христос. Данила Григорьевич эту божбу вслух принял, но в душе уверился, что виновник неожиданных его бед именно хлюст, сволочь и карьерист Виктор Петрович. Неприязненные взгляды, которыми обменивались оба торговца, льстили самолюбию Децкого; все шло как должно, события и люди ему повиновались.
В шестом часу, когда солнце пошло на закат и зной сломился, Децкий призвал всех на дачу. Тут все дружно взялись готовить, и скоро последовал ужин, а точнее говоря, пир. Описывать, что пили и ели за тем столом, нет смысла - мы того не попробуем; все было редкостное, сплошь дефицит, прямо с базы, на которой работала жена Петра Петровича; но и другие имели знакомых с такими возможностями, только Адам привез какой-то мокрый окорок из магазина, который хоть и был подан, но остался нетронутым. "Гвоздем" пиршества стали, разумеется, настоящие, из базарной баранины, шашлыки, зажаренные Децким.