После ночи — утро
Шрифт:
Проехали высоту, скрывающую нас от глаз противника, и вырвались на простор. Теперь вокруг, насколько хватал глаз, виднелось ровное, щедро залитое солнцем поле. Впереди бой. Шума боя мы пока еще не слышали из-за стука колес, но уже было видно кипенье разрывов.
Ехать на большой скорости опасно — можно неожиданно наскочить на поврежденный рельс. Но другого выхода нет. Бронепоезд был теперь на виду. Нельзя терять ни минуты.
— Путь исправен! — через каждые полминуты докладывал
Расстояние, отделяющее нас от поля боя, стремительно сокращалось. В стереотрубу уже можно различить копошащихся людей по обеим сторонам насыпи.
Это был противник.
Иногда немцы застывали на месте, потом продвигались в одном направлении. Было ясно, что противник, делая перебежку, сжимал кольцо окружения.
Надо сбавлять ход.
Я подал команду:
— Скорость пять километров!
Немного спустя:
— Приготовиться к бою! Пятому и шестому орудиям — трубка на картечь! Огонь!
Все потонуло в сплошном грохоте. Орудия Кошкина и Селиванова били по огневым точкам врага. От тяжелых снарядов то справа, то слева от насыпи взлетали в воздух исковерканные орудия и минометы.
Ошеломленный противник бежал, оставляя на месте убитых. Стрельба откатывалась дальше и дальше от железной дороги. Из-за кустов лесопосадки показалась первая группа окруженной части, а вслед за нею одно за другим начали выходить подразделения. Проходя мимо, они радостно махали нам винтовками, пилотками.
Противник, опомнившись, начал пристрелку по бронепоезду. Все ближе, ближе ложились снаряды. Иногда, после особенно близкого разрыва, осколки барабанили по броне. Чтобы усложнить врагу пристрелку, я приказал маневрировать взад и вперед по триста-четыреста метров.
Пристрелка усилилась. Противник, видимо, решил расправиться с бронепоездом и подтягивал новые и новые крупные орудия. Наконец за посадкой взвились три зеленые ракеты. Это был сигнал. Значит, последний наш взвод вышел из окружения.
Пора уходить. Я подал команду к отправлению и сразу услышал тревожный голос с задней бронеплощадки:
— Поврежден путь!
Приказав продолжать «качающиеся» движения, я бросился на заднюю бронеплощадку. Весть о повреждении пути мгновенно облетела весь экипаж.
Орудийные расчеты продолжали стрельбу, но на лицах людей была тревога.
На задней бронеплощадке у смотровой щели собралось несколько человек. Увидев меня, они уступили место.
— Кто там? — спросил я, увидев, что на месте повреждения кто-то работает.
— Селиванов, — тихо ответил Кошкин.
— Что, разве помоложе не нашлось? — укоризненно спросил я.
Артиллеристы виновато молчали.
— Да он не дал никому и опомниться, —
Мы подъехали к месту повреждения. Селиванов повернулся в нашу сторону, и я увидел его перекошенное, как мне показалось, от напряжения, лицо с прилипшими к губам усами. Один конец лома он просунул под рельс, на другой навалился всем телом и пытался втолкнуть болт в отверстие накладок.
— Разрешите помочь? — попросил Кошкин. — Видите, он устал.
— Подожди, — отстранил я его, — вдвоем можете привлечь внимание противника.
Я приказал не подъезжать близко к месту повреждения, чтоб снарядом, предназначенным для бронепоезда, не накрыло Селиванова.
Мы снова стали удаляться, «уводя» за собой разрывы снарядов. По вялым движениям Селиванова было видно, что он выбивается из последних сил.
— Я иду на помощь, — решительно заявил Кошкин, когда мы снова приблизились к Селиванову.
Я молча кивнул головой.
Кошкин кубарем скатился в приоткрытый люк и, не пригибаясь, побежал.
Я наблюдал за ними в бинокль. Было видно, как Селиванов, на мгновение приостановив работу, посмотрел Кошкину в глаза. Потом протянул руку. Кошкин, отстранив Селиванова, вскочил во весь рост и принялся за работу. Заправив ломом рельс на место, Кошкин сел на него и стал заворачивать ключом гайки. Несколько раз отстранял тянувшегося к нему на помощь Селиванова.
Немного спустя Кошкин поднял вверх руку:
— Путь исправлен!
Потом он наклонился к лежавшему между рельсов Ивану Лукичу и потащил его в сторону. «Что с ним?» — в тревоге подумал я.
В последний момент, когда бронепоезд замедлил ход, чтобы принять через люк Селиванова и Кошкина, в бок бронеплощадки угодил большой снаряд. От сильного звона зашумело в ушах, словно каждого из нас ударили прикладом по каске. Затрещали доски в стенке, вагон сильно наклонился, вминая в землю шпалы.
— Первое орудие заклинило, — доложили из расчета.
Бронепоезд мчался назад. Первое время разрывы еще сопровождали нас, словно конвой, сзади и с боков, потом отстали.
На разборной койке у стены под вывороченными снарядом досками лежал Иван Лукич. Около него суетились врач и Кошкин. Кошкин снял с Селиванова гимнастерку и взялся было за нательную рубашку, но в нерешительности остановился. Рубашка, промокшая насквозь кровью, прилипла к боку.
— Чего смотришь, сдирай, — тихо сказал Селиванов.
— Больно же будет, — неуверенно заметил Кошкин.