После любви
Шрифт:
И все же справиться с волнением я не могу. Виной тому – не купюра, похожая на персидский ковер, и не «Don't let me be lonely tonight», а то, что находится между ними.
Листок из блокнота.
Он не имеет адресата, как все прочие листки, никаких «Моему котику Бэбэ», «Моей киске «Пулу», «Девушке, заказавшей виски в 22.15 восьмого июля», «Королю океана»; никаких «Прочти это, стерва!», никаких «Никогда не читай этого, подлец!». Но тот, для кого предназначен блокнотный листок, наверняка выделил бы его из всех остальных.
Дельфин, выпрыгивающий из воды, – и это не просто рисунок
Книга, подаренная в Librairie.
Дельфин с листка – точная копия дельфина с обложки. Чтобы убедиться в этом, достаточно вынуть книгу из рюкзака и сличить оба изображения. Я проделываю нехитрые манипуляции быстро и (как мне кажется) – незаметно для не-Шона. И я не просто вынимаю книгу, я раскрываю ее на первой попавшейся странице – лишь для того, чтобы сунуть туда листок из блокнота. И снова захлопнуть.
Дело сделано.
А пустота, образовавшаяся между испорченным дензнаком и рукописным одиночеством в ночи, – вряд ли она надолго останется незаполненной. Не пройдет и дня, как на нее наслоятся иные чувства и иные переживания, и иные листки с любовными каракулями, в «Cannoe Rose» все помешаны на любви, и на отсутствии любви, и на игре в любовь, в каких бы причудливых формах это ни выражалось.
Дело сделано. Мне остается лишь заплатить за кофе и джин и элегантно покинуть заведение.
– Сколько я должна? – спрашиваю я у не-Шона самым независимым тоном.
– Должны? Вы должны вернуть то, что взяли, красотка.
До этого момента бармен был исключительно любезен, он проявлял искреннюю заинтересованность в клиенте, он хотел расшевелить меня, поразить мое воображение – от прежней любезности и следа не осталось. Более того – прямо на глазах лицо добродушного балагура не-Шона трансформируется в лицо головореза не-Шона. Он мог бы ударить женщину, пнуть собаку, свернуть голову птице, сжечь муравейник. А о том, что сделал бы головорез не-Шон с мужчиной, даже подумать страшно.
Хорошо, что я – не мужчина.
Хорошо, что в баре полно людей и играет музыка («Я похоронен под дождем» – Sacha Distel и правда веселит, да еще как!), при малейшей опасности я всегда смогу найти защиту… не у Жан-Клода, Жан-Анри и просто Жана, нет. У молодых людей в военной форме, к примеру.
– …То, что я взяла? Ничего я не брала.
– Вы взяли записку. Которая предназначалась не вам.
– Откуда вы знаете…
– Знаю, и все тут.
– Вы ошибаетесь.
– А мне сдается, что нет. Здесь не принято совать нос в чужие дела…
– Вот именно…
– Здесь не принято совать нос в чужие дела, но принято следить за тем, чтобы письма всегда доходили до нужного адресата, вне зависимости от того, сколько бы времени ни прошло. И я не вижу повода нарушать традицию, даже ради такой красотки, как вы.
«Красотка» – вовсе не комплимент, а первое подвернувшееся под руку слово, оно призвано заменить имя, которое отсутствует; с тем же успехом не-Шон мог назвать меня брюнеткой, куколкой,
– …Вообще-то записка предназначалась мне. Я и пришла сюда из-за нее. Я надеялась найти ее и нашла.
Стойка, разделяющая нас, придает уверенности: в открытое столкновение он не сунется, хватать красотку за руки? хватать ее за горло? ха-ха. не-Шон ничего не знает обо мне, как ничего не знает о побудительных мотивах, которые заставляют людей совершать те или иные поступки. Он ничего обо мне не знает, а строить предположения – неблагодарный и плохо оплачиваемый труд. Я могу оказаться обыкновенной влюбленной женщиной; могу оказаться психопаткой, разыскивающей ветреного любовника, чтобы пустить ему пулю в лоб; могу оказаться домохозяйкой, тайком изменяющей мужу. Но также я могу быть крупным специалистом по дельфинам, или крупным специалистом по промышленному шпионажу, или тайным агентом. Сколько тайных агентов в эту минуту, в эту секунду встречаются друг с другом по всему миру, передают сведения, микрофильмы, флэш-карты и электронные чипы с информацией? – скромный бар «Саплое Rose» уж точно не вместил бы всех.
– …Вы мне не верите?
Бармен медлит с ответом.
Чтобы успокоить его и склонить на свою сторону, я достаю книгу со вложенной в нее запиской и аккуратно постукиваю пальцем по обложке с дельфином:
– Видите этот рисунок?
– И что?
– А теперь давайте сравним.
Извлеченный из толщи графиков, схем и таблиц листок с оттиском я кладу прямо на обложку.
– Похоже, правда?
– Ну… В общем – похоже.
– Претензий больше нет?
– Нет.
– И я бы все-таки хотела расплатиться. Сколько с меня?
– Девятнадцать пятьдесят, включая кофе.
Не слишком дорого, если учесть культурную программу, душещипательные музыкальные вставки и экскурсы в историю.
– Чаевые не включены?
– Чаевые не обязательны. Чаевые – добрая воля клиента. Так обстоят дела в нашем замечательном баре, красотка.
Не-Шон хорошо потрудился, выложился по полной, что заслуживает отдельного вознаграждения, вопрос лишь в том, на сколько это вознаграждение потянет. Можно воспользоваться методом Алекса и выложить сразу десятку; в номинации «Тот, кто удивил нас на этой неделе» бармену, несомненно, досталось бы самое высокое место. В отсутствие Алекса Гринблата и моего друга Доминика Флейту. В отсутствие Слободана Вукотича, кота Сайруса и чудо-машины Мерседес.
И конечно же в отсутствие самой Мерседес.
Десятка – явный перебор.
Пяти евро будет вполне достаточно, а лучше ограничиться двумя, если у меня отыщется мелочь. Бросив на столешницу мятую двадцатку, я лезу в задний карман за монетами и выгребаю все. Китайская, с квадратной дыркой, вряд ли порадует не-Шона, но два евро все же находятся, и еще пятьдесят центов, и еще двадцать пять: что ж, не будем крохоборничать, когда речь идет о стандартных десяти процентах от счета – хотя счет мне никто не предоставил.