После бури
Шрифт:
У старшего поколения хоккейных болельщиков Бьорнстада применительно к игрокам в ходу было выражение «зверь». Петер хорошо это помнил, потому что в молодости про него говорили: «Петер Андерсон? Да, талантливый парень, но нет внутреннего зверя». Петер не вступал в драку, когда на него нападали на льду, поэтому многие игроки ему не доверяли, а другие, наоборот, старались его спровоцировать, и Петер научился их различать. Многие игроки любили подраться, но, когда доходило до дела, перед каждым возникал мост, который надо было преодолеть, – от мирного человека, которым ты привык быть в обычной жизни, до зверя, которым нужно стать, чтобы
Петер, поморщившись, потер щетину на подбородке и уклончиво ответил:
– Бывают и похуже. Теперь у меня свои дети, и я тоже чувствую, что не такой уж я хороший отец…
Теему посмотрел в окно, хотя, наверное, стоило сказать вслух то, о чем он подумал: видал я плохих отцов, тебе до них далеко. Да и Петер мог кое-что сказать Теему, например, спросить, как он себя чувствует. Но оба не находили слов, поэтому под конец начали обсуждать хоккей. Самое лучшее в спорте то, что о нем можно говорить бесконечно.
– Как тебе команда в этом сезоне? – спросил Петер, отчасти из вежливости, отчасти из любопытства; было время, когда все наперебой излагали ему свои мнения на данный счет, и теперь ему немного этого не хватало.
– Это ты у меня спрашиваешь? – усмехнулся Теему, но тотчас понял, что теперь ему известно о команде больше, чем Петеру, и даже хотел извиниться.
Петер покачал головой.
– Сам понимаешь, Теему, у нас тут вечно сплетничают. А спросишь у человека: «А ты-то откуда знаешь?» – он в ответ: «Ну, народ говорит». Теперь я не в курсе. Народ говорил не со мной, а со спортивным директором.
Теему сочувственно кивнул. С тех пор как два года назад Петер уволился, клуб так и не нанял никого на эту должность, вместо этого назначили «исполнительный комитет» в составе тренера и нескольких членов правления, что могло привести к катастрофе, но совпало с лучшим сезоном клуба за долгие годы. Петеру было трудно отделаться от мысли, что главной проблемой был он. Теему прекрасно его понимал, он знал, каково это – любить клуб, который не хочет иметь с тобой дела.
– Можно спросить… А что ты… ну, типа, чем ты занимаешься целыми днями? Без хоккея?
– Пеку хлеб.
– Х… хлеб?
Петер кивнул. Посмотрел на часы и пустынную дорогу.
– Если честно, я не особо в восторге от хлеба. Так что лучше расскажи, что ты думаешь о команде, – теперь, когда нет Рамоны, мне и спросить-то некого.
Теему смотрел на него так, будто ждал подвоха.
– Ну ладно… По-моему, команде нужны две вещи. Первое – это Амат, но, похоже, ни одна живая душа не знает, что с ним случилось. Второе – как бы это сказать… черт… ты ведь знаешь, мы почти выиграли всю серию в этом сезоне, но в последний момент сдулись. Нам нужен кто-то, кто не сдается. Как бы это сказать… понимаешь…
Теему искал нужное слово, словно папаша, который пытается не материться.
– Зверь, – подсказал Петер.
Теему расхохотался:
– Ты прямо как Рамона.
Петер покачал головой:
– Нет. Просто я старый.
Теему ухмыльнулся:
– Это я и имел в виду! Его-то нам и не хватает. Шестнадцатого номера.
Он
23
Сестры
"BENJAMIN OVICH, – раздался усталый голос из хрипящего динамика. – BENJAMIN OVICH TO GATE 74” [4] . Беньи, спавшего на лавке, отчасти разбудили звуки его имени, отчасти слезы, от которых щипало разбитое лицо. Он не знал, сколько времени сейчас в Бьорнстаде, не помнил, сколько часов разницы с тем местом, где он находился сейчас, – шесть или восемь, – но подумал, что преимущество ночного пьянства и дневного сна, которые он практиковал в последнее время, в том, что ему не грозит джетлаг. Беньи сел на лавке, и тело пронзила боль.
4
«Бенджамин Ович, пройдите к выходу 74» (англ.).
Как-то Рамона сказала ему, что мозгами он не пользуется, сердце изранил в клочья, а ноги у него слишком упрямые и бесстрашные. Она, конечно, была права, люди в аэропорту обходили лавку со спящим Беньи стороной, но губы и нос у него кровили больше, чем кулаки. По дороге в аэропорт он попал в переделку, где ему стоило сдаться и отступить, но сдаваться он не умел, и вот результат.
Замигало табло, Беньи соскреб себя с лавки, подхватил чемодан и поковылял в сторону нужного гейта. Чего только люди о нем ни говорили в последние годы, но если бы вы спросили Рамону, она сказала бы вам, что самая гнусная ложь про Беньи – это то, что он зверь. Если зверь в нем и был, то его давно вспугнули. Теперь Беньямин Ович остался наедине со своими демонами.
На следующий день ближе к обеду Ана позвонила лучшей подруге. Та не ответила, но Ана была верна себе: она позвонила еще раз, потом еще и еще. Наконец Мая, уже на взводе, взяла трубку. В это время она ехала в поезде, и все бы ничего, но она как раз направлялась в туалет, да и это тоже была бы не помеха, но дело в том, что Ана всегда разговаривала только по видеосвязи.
– Неужели непонятно, человек занят? – прошипела Мая, сидя в туалете и с трудом удерживая в руке телефон.
– Срешь, что ли? – поинтересовалась Ана, набивая рот чипсами.
– Вот как так получается – на толчке сижу я, чипсы ешь ты, а тошнит все равно меня?
– Почему меня должно тошнить? Я ведь даже говна не вижу, – удивилась Ана, похрустывая чипсами.
– Ты тупая?
– Я? Заметь, ты первая заговорила о говне. Что с ним не так? У тебя понос?
– Хватит!
– Жидкий стул? С чего бы это?
– Тебе что вообще надо?
– Эй, ты чего? Прости, что я есть! Хотела заехать за тобой на вокзал.
– У тебя нет прав.
– И?
– Мне надоело об этом спорить. Точка. Я поеду на автобусе.
– Почему родителям не звонишь?
– Тогда они приедут меня встречать.
– Да?
– Да!
– И в чем проблема?
– В том, что я не хочу их беспокоить. Им и так сейчас нелегко… Эй? Что с тобой?
– Просто чипсы не в то горло попали. Ой, экран теперь в слюнях. Погоди, вытру.
– Браво, Ана, ты в своем духе.
– Погоди-ка, это гитара? Ты что, таскаешь с собой гитару в сортир?