После бала
Шрифт:
Адам Петрович. Не желаю в председатели итти, желаю в Москву.
Тимофеич. Поймите, Адам Петрович, этот колхоз, имеющий шестьдесят дворов с таким дружным, безобидным населением, я бы назвал красным раем. Что вам надо, скажите? Вы /ке знаете, Адам Петрович, что я здесь пуп земли. Вы поглядите. Вот оно — идет правление. Вот вам первый Модест, по фамилии Ворон. Глухой, как дырка, но дурак еще глубже. Это звезда, бессменный член правления.
Явился Ворон, остановился.
Ворон. Вы меня приглашаете? Куда?
Тимофеич.
Ворон. Ты мне в левое ухо крикни. В левое.
Тимофеич. От него теперь не отвяжешься. (Кричит в ухо.) До свиданьица!
Ворон. А-а-а… Протоколы подпишу. Там буквы не такие проставлены. Буквы проставлю.(Ушел.)
Тимофеич. Писарем в старой армии служил, но человек честный. Вы постойте! Вот для вас еще член правления, одинокий пролетарий, колхозный чеботарь Степа Бессмертный. Не знаю почему, но испуган судом. Суда боится до болезни живота. Хотите, я его напугаю?.. Степа, поди-ка к нам. Степа, судом пахнет. Старухина-то — тю-тю, к прокурору.
Бессмертный. За… завлекаете меня… Игнорируете прокурором… А Старухина уже увезли?.. Да нет, вы завлекаете… По какой же его статье взяли? По глазам вижу, что игнорируете. А ведь вполне возможно… все под судом ходим. Планета..(Ушел.)
Тимофеич. Побежал баню топить. Белье сменит, три дня худеть будет. А ведь парень неглупый, но лишь шепни ему про суд — что хочешь сделает, жену бросит. А Девушкина знаете? Как же, скопец. Усы белесые растут, но все равно скопец.
Идет Девушкин.
Девушкин, куда?
Девушкин. Спать к жене.
Тимофеич. Ты свеклу копать выходи.
Девушкин. Мне все равно.
Тимофеич. Вот вам и весь парад!
Адам Петрович. А Машка? Это у тебя как?
Тимофеич. Это для газеток, для удивления. Адам Петрович, мы люди пожилые, кусаные. Девчонка… какой у нее ум? Дважды два — три? В поле — да, как в аптеке работает, чортов глаз; но может ли она жизнь различить, как мы?.. Не-ет! Я творец в колхозе, и уж если вы со мною боитесь работать, то с кем же вы не побоитесь?
Адам Петрович. Сядь здесь, поближе, я тебе, приятель мой, скажу про мою душу. Хочется мне сказать тебе правду, раз уж выпили мы с тобой за верность. У меня душа фронды, я по натуре версальский француз. Вот что я такое… Убедился?
Тимофеич. Француз, а Петрович… Не может быть…
Адам Петрович. Я француз условно, француз душой. Кто здесь знает, в каком городе, на какой улице жил Адам Петрович и в чьем особняке? Может быть, по мне где-нибудь давно панихиду отслужили, а я за всю революцию даже толком не голодал, ибо я сибарит. Дочь у меня устроена, я еще молод, у меня прекрасная внешность. Четыре верных хода — и мне будут в Москве по утрам подавать автомобиль. (Вскочил.) Постой, постой, что это я наплел! Положим, он о фронде и о сибаритах ничего не знает, а сообразить может. Молчит, подлец. И мужик свой, а боюсь — вдруг брякнет… (Сел.) Тимофеич, выпили мы с тобой… хе-хе-хе… пьяны, милый мой старик, а я тебе тут хвалюсь небылицами. Заврался Адам, до француза дошел. Раскуражился… «Не желаю в председатели итти, желаю в Москву!» Чепуховина!
Идет Маша.
Давай на этом пожмем руку. Руку, приятель! Давай же! Что такое? Спишь? Ты спал? Он спит?.. Маша. Тимофеич сел и спит, вот красиво.
Маша. Чего же тут красивого? Напился, как зюзя, и спит.
Адам Петрович. Он очень милый старик.
Маша. Напрасно вы с ним водитесь. Он хоть от кулаков отказался и первый все колхозу сдал, но руки у него зудят.
Адам Петрович. Руки — не душа. Он душой колхозник. Ах, Мэри, Мэри, ничего ты не знаешь! Ты еще тот же самый ребенок, которого я учил читать: бе-а — ба, бе-а — ба. Ба-ба. А ты учишь меня! Неужели ты меня не уважаешь как отца?
Маша. Уважаю… и мне жалко.
Адам Петрович. Что тебе жалко?
Маша. Что вы пьете. А вам теперь пить совсем невозможно. Вас хотят поставить председателем. И еще вам скажу: мне будет очень обидно, если на вас покажут пальцем, потому что вы мне, правда, за отца… Как сказать это? Вроде за знакомого отца.
Адам Петрович. Тронут! Это важное соображение. На меня пальцем показывать нельзя. Иду домой молча и трезво. Людмила дома?
Маша. Нет, на балу комсомольцев мобилизует.
Адам Петрович. Скоро вернетесь с ней?
Маша. Она — скоро, я — нет. Я еще Дудкина покараулю, он где-то тут поблизости за Лизаветой убивается.
Адам Петрович. Цветите, дети! Какая ночь… как арфа!
Расходятся. Тимофеич встал.
Тимофеич. Сибарит. Си-ба-рит. Си-би-ряк. Сибирская язва! (Ушел.)
Явились Дудкин и Маша.
Дудкин. Маша, разбей у них этот кувшин. Она ведь дура здоровая, лупоглазая. Чем она прельстилась? Пузырями на штанах. Она сердца моего не чувствует. Она — мертвая оглобля, бессмысленный валенок. Вот что такое она!
Маша. А зачем же ты ее любишь?
Дудкин. По вкусу она мне. Миловидная она. Глаза навыкате. Статная. Ух! Роза! Маша, дружба моя! Был я работником на мельницах, с мышами жил. В Красной Армии научили уважать себя, и оттуда я дал себе старт на достоинство жизни. Ты сейчас приди ко мне: у меня кровать лучше, чем у наивной девушки, я математику учу, как проклятый, я по утрам, голый, водой обливаюсь… Я строю социализм, но на кровати я один. Маша, прости меня, я пьяный!.. Васька, Васютка… жалко, что я его компотом облил. Жалею. Надо было бы керосином облить и поджечь. Маша, пускай я сознательный человек, но я ему ноги переломаю. Нечего ему будет вставлять в штаны с пузырями… нечего!
Маша. Дудкин, а ведь свеклу копать надо.
Дудкин. Ты меня на дисциплине не проверяй. Я пьяный? Не спорю. Но я буду трезвый. Я пойду за угол, побуду там один и стану трезвый. Неохота мне сейчас быть трезвым, но наша свекла не пропадет, а любовь моя пропадет.
Маша. Не пропадет, сам увидишь.
Дудкин. Скажи!
Маша. Не скажу. Иди за угол.
Дудкин. Маша, скажи, умоляю!