Посланник
Шрифт:
«Как луна не видит солнца, как берег неотделим от моря, так пусть не видят предки твои единокровных своих! Пусть черт и сатана правят разумом их! Пусть Ваал и Вельзевул станут их провожатыми на земле и под землей!» — чем дальше говорила Елена заклятья свои, тем хуже чувствовал себя Никита. Только несколько мгновений спустя он понял, что проклятья Елены и вправду начинают действовать на него.
Глаза его затуманились, и он понял, что теряет сознание.
Глава 18
— Никита! Никитушка! Очнись, родимый! —
— Что… что случилось? — сквозь силу спросил Никита. Елена выпрямилась и с улыбкой посмотрела на него.
— Слаб ты, видно, порча на тебе какая, что к чужому проклятью действие имеешь, — она повернулась, чтобы подать ему еще воды. Никита схватил ее за руку.
— Стой!
— Ты что? Батюшки! — она пыталась отцепить свою руку, но Никита крепко держал ее. — Ты отчего глядишь на меня волком? Аль не прошла дурнота? — даже сейчас, когда она заботливо смотрела на Никиту, он чувствовал, что чужая она ему и опасна для него.
— Так не знает никто, что со мной ты здесь? — со злой усмешкой спросил Никита. Голову его словно тисками сжимало. Мысли путались и бегали в голове, как пьяные чертенята.
— Нет, милый, никто, — Елена опустилась у ног Никиты, а он все держал ее за руку. И глядя в эти глаза, Никита услышал голоса, которые вначале шептали что-то непонятное, как ворчание древней старухи, потом зазвучали громче, и звуки походили на утробные крики животных. Вдруг среди всего этого хаоса он услышал четкое и громкое: «Убей! Убей! Убей ее!» Голос был схож с голосом матери, потом отца — все так и кружилось, заставляя Никиту поступить именно так, как приказывали неведомые голоса. Он смотрел на Елену. Она что-то говорила, может, слова любви, а может, и проклятья, разобрать он не мог. Словно окаменев, уставился он на эти красивые, полноватые губы, и показалось ему, что они в крови. Он со всего размаху ударил по губам рукою.
Елена в испуге и от неожиданности отползла в другой угол скита и закрыла лицо рукою. Тут он увидел, что по всему ее телу ползут гады, обвивая ее тугими кольцами, кусают ее, рвут тело на части. Потом вдруг она сама превращается в огромную змею и тянется к Никите, дабы и его жизни лишить. Единственное, что осталось от нее человеческого — это локоны ее красивых волос.
— Прочь! Прочь! Умри! Сгинь! — орал он, избивая Елену до смерти, и только эхо разносило его слова по долине, заглушая ее стоны. Занеся над ней руку в очередной раз, он вдруг ощутил резкую боль в руке. Никита вмиг отпрянул и посмотрел на руку. Перстень загорался зловещим огнем и обжигал руку адским пламенем. От этой боли он и потерял сознание…
Предрассветный холод и озноб пробудили Никиту. Он чувствовал, что лежит на чем-то холодном и мягком. Он осмотрелся.
— О! Бог мой! — он брезгливо отпрянул от мертвого тела и, припомнив прошедшую ночь, не заметил в сердце своем сожаления от содеянного.
— Не во грех мне то, что погубил тебя, Елена, ты зачин вела и покоиться тебе вместе с нечистью смрадной! — он отрыл маленькую дверь, и свежий утренний воздух чуть не разорвал его легкие. Этот ветерок был как спасение.
Припасы, принесенные Еленой в скит, так и остались стоять нетронутыми до утра. Никита развязал котомку и, с удовольствием поев, стал обдумывать, как же поступать дальше?
Не о мертвой женщине были его главные мысли и чаяния. О коне, запропастившемся в ночи, пока предавался хозяин любви и страсти.
«Ежели не знает никто, что со мной Елена, кто ж будет винить меня и сомневаться в порядочности моей? Панкрат — свидетель отъезда моего». Он посмотрел на кольцо.
«Видно, сила в нем есть какая, ежели оно горит огнем ярким». — Он, видно, долго просидел истуканом, потому что даже хлопотливые сороки, сновавшие около, не обращали на него внимания.
Наконец, он встал, распугав мирно клюющих сорок, которые довольствовались остатками Никитиной снеди. Самодовольный и уверенный, он встал и прикрыл дверь скита, ставшего для Елены Воронковой гробницей.
Понял он, что ничто и никто не ждет его более в родном доме. Матушка померла, Ольга предала, а смерть отца вызывает доселе смутное беспокойство.
По дороге в Петербург Никита остановился на постоялом дворе и там услышал весть, которая не давала ему далее задерживаться в развлечениях и личных делах.
Ничего уже не удерживало Никиту в Петербурге. Не мыслил он уже спокойной жизни после войны со Швецией. Слишком рано пришлось вкусить ему всю «прелесть» солдатской жизни, так разительно отличавшейся от спокойного и размеренного уклада его фамильной усадьбы. С детства бывший под опекой матери и потерявший ее, он уже твердо решил посвятить себя военному делу.
Генерал-майор Кропотов с генерал-губернатором Дальбергом обсуждали приказ императора о создании армии для скорого Персидского похода.
— Капорский пехотный полк должен быть за неделю сформирован и быть готовым в любой момент, — проговорил Кропотов.
— Так и запишем, — Дальберг, чуть ли не в рот заглядывая генералу, записывал все его приказы и грозно посматривал на стоящего рядом поручика.
— А ты все записываешь? Что, уж память ненароком подводит? А где ж писарь твой? — генерал устало зевнул.
Дальберг, испугавшись, что Кропотов может уличить его в несостоятельности, торопливо проговорил:
— Ну какой писарь, ваша светлость? Сам я, все сам, — губернатор после одного примечательного и печального дня стал менее спесив.
— Преонского Никиту назначить хочу… Хотя нет, постой. Сначала я сам с ним поговорю, так что прикажи послать за Преонским, как только начнем готовиться.
— Сразу и зашлю, — Дальберг вопрошающе посмотрел на генерала и убедившись, что у того больше нет дел, свернул свои бумаги и, пожелав доброй ночи, откланялся.
В городе своим чередом шла подготовка к скорому походу на юг. Разговоры о нем велись везде, начиная с Сената и заканчивая мелкими кабаками. После убедительной победы над Швецией русские знали, что им ничего не стоит усмирить наглость и дерзость одного из предводителей смуты на Кавказе, а уж потом двинуться в Турцию, Индию.