Портрет А
Шрифт:
Вас, может быть, уже заносило в эти края, уже хотелось узнать, что делается поблизости к ним и за гранью, а тут вы разом оказываетесь прямо в точке назначения. В точности — за гранью доступного для вас прежде.
Уже ощутив, этому не сразу придаешь значение, оставляешь на потом, не берешь в расчет, а может — и вовсе не замечаешь. [56]
Дело в том, что в той части сознания, где раньше шла работа, теперь — мертвая тишина.
Тишина, а ведь только что там царило такое оживление.
56
Возможность, данная природой истерическим темпераментам (моему же — нет). Без областей пониженной чувствительности нет и сверхчувствительных зон. Но и в них за определенной гранью ничего не ощущается. Желания, стремления при переходе через определенный уровень обращаются
Псевдородина больше не отвечает. Зона особого внимания переместилась вовне.
Приходит особое ощущение общности, многих общностей, чувствуешь, что и сам представляешь собой объединение, и в то же время являешься частью другого целого. [57]
Приобщение к бесконечному. Всё взаимосвязано, всё и все, взаимообмен, единение.
Единение, докуда хватает глаз.
Объединяются в том числе и безумные идеи, безумно привлекательные, до смешного прилипчивые идеи, обещающие грандиозную всеохватность.
57
Сам я, раздражаясь по тысяче поводов, отвлекаясь на массу любопытных деталей, да и вообще сторонник неповиновения, — сначала ничего такого не испытал. А может быть, и не принял. С удивлением я констатировал, что в этой книге нет почти ни слова о чувстве общности. Речь о нем пойдет в следующих.
Радость общности вопреки всему, несмотря ни на какие препятствия, и чем больше препятствий (чем дальше единение выходит за границы реальности и здравого смысла), тем привлекательнее идея и сильней искушение. [58]
Эта утопия, радость утопического единения за гранью истинного и ложного увлекает совершенно по-новому, будоражит и торжествует.
Углубляется ощущение пространства. А самым насыщенным ощущаешь пространство, в котором ничего не содержится.
58
Уильям Джеймс писал о веществах более слабых, доступных в его время: «Опьянение — великий стимулятор способности к приятию».{172} Даже если в состоянии опьянения проявляется враждебность, агрессивность, оно объединяет, причем по-новому, объединяет невероятно.
Это чувство общности достигает такого размаха, что так называемый «реальный» мир приходит потом как одна из вариаций единого мира. [59]
(…)
III
Почему многие молодые люди, увлеченные психоделиками, почувствовали такой интерес к Индии?
Не зная и не стремясь изучить ее язык, не имея внятного представления о ее религиях и не занимаясь ими, эти беглецы с Запада почувствовали себя там дома, в гармонии с окружающим, их отрешенность там не казалась чужеродной.
59
Хоть наркоманов и считают отребьем и не верят в то, что они приобретают какой-то новый опыт (по крайней мере, они не могут выразить его словами), но сами они воспринимают остальных, в том числе ученых и великих людей, как зашоренных.
Индуизм — чуть ли не единственная крупная религия, в которой наркотическим веществам отводится важное место. (Еще и теперь, если вы предложите жрецу или служителю в храме гашиш, он сочтет это подношение естественным и куда более ценным, чем пища, обходиться без которой считается нормальным.)
Сома [60] с ее способностью обращать людей в богов описана в Ведах. {130}
Сотни религиозных предписаний, окружающих эту тему, могут привести в замешательство. Индуистские ритуалы вообще сложны и изобилуют деталями.
60
«L'Agnistoma»: la description de la forme normale du sacrifice de soma dans le culte v'edique. V. Henry, W. Galand. Ernest Leroux, editeur. Paris, 1906–1907. 520 стр. В 2-х томах.
(«Агнистома»: описание обычной формы жертвоприношения сомы в ведическом культе.)
В Индии, когда божество совершает молитву, в дело идут и наркотики…
Словесные формулы, подготовительные обряды, приглашение священников, выбор места, строительство хижины, подготовка телег для перевозки, освящение дорожной
Из всей бесконечной церемонии, ход которой описан в деталях, меньше всего внимания уделено самому опьянению. Но в молитвах говорится о нем и о связанных с ним опасностях: «Не устрашай меня, — заклинают его, — не тронь сердца моего своими искрами». Говорится и о просветлении, которое приходит вслед за опьянением. «Мы выпили сому, — гласит последняя фраза, — мы стали бессмертными. [61] Мы видели свет, мы обрели богов».
61
Бессмертие — лишь но вторую очередь идея. Прежде всего это ощущение.
Путь от обозначенного срока к бесконечности не так долог, как кажется.
Пока человек не задумывается на эту тему, он ощущает себя вечным.
Но тут приходит врач и находит у него рак, и вот оно — крушение, крушение идеи, которая, как оказалось, вовсе и не была идеей.
Человеку нужно срочно — за несколько недель или дней — смириться с тем, что бессмертие кончилось. Его сознание не знает, как быть.
Рассуждения о краткости жизни, объективное знание о ее конечности — все это он невольно относил к другим людям. Для нею же, напротив, время было нескончаемым. Эту информацию ему непрерывно посылало его тело. Наркотик не изобретает вечность. Он помогает обрести ее вновь, но уже как нечто отдельное, глобальное, единственное, и погружает вас в нее. Как такое может не нравиться? Это бесподобно.
Несколько минут — и вы дрейфуете в бессмертии.
Это состояние некоторым кажется напоминанием о внутриутробной жизни.
Такой уровень сознания и внимательности в не сформировавшемся еще существе!
Может, и правда? Наверно, так и ощущает себя зародыш.
Как правило, молодой человек попадает в Индию неподготовленным, имея за плечами лишь опыт измененных внутренних состояний, полученный благодаря галлюциногенам, и в тамошней атмосфере или в выбранной наугад священной книге он обнаруживает что-то смутно близкое. Так он получает толчок, испытывает подъем, обретает способ ощущать вокруг себя бесконечность, которая с ним говорит и многое ему открывает, являясь напрямую, без посредников. Индус стремится увидеть божественное во всем, независимо от того, употребляет он наркотики или нет, и это отношение странным образом напоминает западному юноше нечто уже знакомое, только здесь оно вошло в реальную жизнь и даже почти общепринято.
В Упанишадах и Пуранах, в великих эпосах, например в Махабхарате, как только текст выходит за рамки исторических событий — то же стремление к неосуществимому и так же священное переступает границы, отведенные ему в жизни.
И не один лишь пантеизм [62] (который нельзя свести к многобожию, даже если допустить любое многообразие богов) берет начало от этого порыва, безграничного стремления все обожествлять. Есть и еще нечто, к чему можно подступиться в отдельных редких состояниях… это — ощущение Духа во всем.
62
Стало модно воспринимать пантеизм как монотеизм плюс политеизм: единственный Бог для посвященных, и дополнительные божества для мелких людишек (мелких — в интеллектуальном и в социальном масштабах, а также по месту в кастовой иерархии) — им ведь нужна дополнительная опора. Такой взгляд неверен.
Чувство не-раздвоенности, так или иначе знакомое каждому, кто экспериментировал с психоделиками, снова и снова обнаруживается во многих индийских книгах, не только в их поэтике, но и в героике — в таких гимнах, как Упанишады, не-раздвоенность с восторженным воодушевлением торжествует над раздвоенностью, стирает различия и неоднородность.
Гимн для этого самая подходящая форма, рядом с которой христианские литании с их боязнью противоречий, такой близкой нам всем, — выглядят неказисто.
Гимны во имя возбуждения, исступления, гимны, призванные победить, преодолеть и отринуть противостояние.
В великих литературных памятниках индуизма можно обнаружить не только стремление к слиянию, к объединению, но и еще одно довольно сильное стремление, которое может показаться абсурдным, — стремление представить схожими самые отдаленные, разнородные вещи. Это тоже напоминает человеку, испытавшему действие наркотиков, что-то знакомое — владевшее им желание связать самое далекое — с самым близким, самое чуждое — с самым родным, объединить их в одно целое, в единую общность — или в весьма неожиданные пары.