Портрет А

Мишо Анри

Иногда им выпадает удача встретиться с водорослями души. Отношения между ними загадочны, но они есть.

Встряски и шквальные порывы — такие опасности подстерегают в воздухе. Но в них же и радость. Как не увлечься возвышенной мэйдостранской круговертью?

Но она, как видно, не бесконечна.

И правда, с неба все время падают мэйдостранцы. Это почти уже вошло в привычку. Разве что их близкие обращают внимание. А некоторые только и смотрят вверх — любуются падениями.

* * *

Крылья без головы, без птиц, свободные от всякого тела, одни лишь крылья летят навстречу солнцу и небу, которое еще не засияло, но борется изо всех сил за сияние, пробивают свой путь в эмпиреях, словно снаряд долгожданного блаженства.

Тишина. Взлетают.

То, о чем мэйдостранцы так долго мечтали, наконец удалось. Теперь они там.

Из сборника

«Пассажи: 1937–1963»^{122}

(пер.

А. Поповой)

Игра со звуками

… Когда ничего не движется, движется время, время, ни вверх, ни вниз, время, по мне, со мной, и во мне, через меня, минует во мне пролёт за пролётом, а я извожусь и жду. Время. Время. Я себя через Время прослушиваю. Ощупываю себя. Я долблю себя Временем. Соблазняюсь и раздражаюсь… Плету себя. Поднимаю. Переношу. И долблю себя Временем… Птица-дятел. Я птица-дятел. Птица-дятел.

* * *

Что я делаю? Я зову. Я зову. Я зову. Я не знаю, кого я зову. Тот, кого я зову, не знает. Это кто-то слабый, наголову разбитый. Это кто-то гордый, он все равно не разбит. Я зову. Я зову кого-то оттуда, этот кто-то затерян вдали, в совершенно другом мире. (Значит, вся моя твердость вранье?) Я зову. Я сел за чистейший из инструментов, не сравнить с моим голосом глуховатым. За певучий инструмент, который меня не судит, который за мной не следит, я отбросил всякий стыд и зову, я зову, я зову из далекой могилы прошедшего детства оно, как и прежде, дуется, сжавшись в комок, из далекой пустыни моих нынешних дней, я зову, я зову. Этот зов меня самого удивляет. Я зову, хотя, может быть, уже поздно. Просто, чтобы мой потолок обвалился, может быть, и так, но главное — я зову.

Из сборника

«Лицом к засовам»^{123}

Из цикла «Поэзия — сила»^{124}

(пер. А. Поповой)

За дело, я здесь

Толкнул твою дверь и вошел За дело, я здесь Внутри И тебе помогу Покинутости — конец Проблемам — конец Отбросим проблемы — разорванные веревки Кошмар, который загнал тебя в угол, исчез Подставляю плечо Ты вместе со мной сделаешь первый шаг По лестнице бесконечной Которая тебя понесет Которая тебя вознесет Поможет прийти к себе Я тебя успокою Раскину в тебе скатерти мирной жизни Пригрею ребенка твоей мечты Взмах Взмах пальмовых листьев и прочь хоровод тревожных видений Взмах и где твоя снежная бледность Взмах у твоего очага… в нем заново вспыхнет пламя За

дело, я здесь Твоим мыслям-стремлениям легче дышать Твои мысли о беде поредели Моя сила уже вошла в твое тело …и лицо у тебя посвежело, морщины ушли Болезнь к тебе уже не найдет дороги Лихорадка отступилась Покой гулких сводов Покой цветущего луга В тебе снова наступит покой Я мчусь к тебе на помощь, как целый полк Груз слетает с твоих утомленных плеч Словно облачко дыма с вулкана И злобные лица вокруг Змеиные глазки, любители чужих неудач Тебя уже не увидят Их больше нет. Спасательная команда Работает в тайных глубинах Как подводное теченье Как громкая песнь Эта песнь тебя обнимает Эта песнь тебя поднимает В этой песни журчит миллион ручейков Эту песнь питает усмиренная Ниагара Эта песнь все целиком для тебя. Никаких больше тисков Никаких черных теней Никаких страхов Не осталось даже следа Ничем таким и не пахнет Где раньше болело, теперь — бинты Где раньше было раздроблено — все срослось Где было заражение — новая кровь Где были засовы, теперь океан открытый Океан, где ты плывешь и его собой наполняешь, Безупречный, словно яйцо из слоновой кости. Я умыл лицо твоей будущей жизни.

Из цикла «Ломти знания»^{125}

(пер. О. Кустовой)

Случается, что у директора зоопарка родится сын с ластами вместо ног. Конечно, как всякое несчастье, это — полная неожиданность.

И тем временем, пока ребенка доставляют на Крайний Север, надеясь, что там он окажется в более подходящей среде, семья, и так облеченная некой таинственностью, просто исчезает в ней. Кто может похвалиться тем, что действительно узнал семью директора зоопарка?

* * *

Сколь менее презренны были бы люди, не носи они все на себе лица.

* * *

В восемь лет я все еще хотел, чтобы меня считали растением.

* * *

Не все лошади, обретя вместо хвоста кнут, стали бы кучерами.

* * *

С точки зрения собаки Нью-Йорк должен быть пониже.

* * *

Суметь подобрать духи к собственным утратам.

* * *

Запятые теряются между домов, поэтому их так трудно читать и так утомительно одолевать улицы.

Фразы городов бесконечны, но они завораживают. И из деревень дезертируют некогда отважные землепашцы: им самим теперь хочется разобраться в восхитительно запутанном тексте, о котором все только и говорят — в него так мучительно вчитываться, да и возможно ли вчитаться?

И однако они стараются это сделать, упрямые трудяги, шагая без передышки, впитывая на ходу испарения сточных труб и проказу с фасадов вместо скрытого смысла. С рассудком, затуманенным нищетой и усталостью, блуждают эти люди перед витринами и прилавками, подчас забывая о цели поисков, но никогда — о самих поисках… Так исчезают деревни.

* * *

Все прекрасно, сказал палач. У несчастья цветущий вид.

* * *

Когда петух начнет нестись, заговорит курица.

* * *

Человеческий слух беззащитен. Судя по всему, соседей не предполагалось.

* * *

Ноги не доказывают существование лица, они доказывают существование пляжа.

* * *

Шнурок на ботинке посла рвется лишь перед Их Королевскими величествами.

* * *

Молчаливый в горах, болтлив на равнине.

* * *

Мыло грязь не созерцает.

* * *

Приклеиться может все, даже ветер.

* * *

По его мнению, ночь недостаточно черна. Для него она должна быть беспросветна.

* * *

Комедию для листьев не играют перед деревьями.

* * *

Каждый век служит свою мессу. Чего же ждет этот, чтобы отслужить свою перед громадным алтарем отвращения?