Портрет А
Шрифт:
Угрюмый… и нет ему конца.
В компании чудищ
(пер. Т. Баскаковой)
Мне рано (еще в юности) стало понятно: я родился, чтобы жить среди чудищ.
Они долго оставались ужасными, но потом ужасными быть перестали — их прежняя чудовищная злобность мало-помалу поблекла. В конце концов они порастратили агрессивность, и я зажил среди них спокойно.
Тогда-то и начали исподволь подрастать другие чудища, которых я не ждал, — и вот в один прекрасный день все они явились передо мной, агрессивные и ужасные (а
Хотя они и были на первых порах нелепыми, гадкими и отталкивающими, но со временем обрели такую расплывчатость очертаний, что чуть ли не сливались с природой.
Произвел эту перемену возраст. Ну да. Вы спросите, где доказательства того, что в таком состоянии они безвредны? Очень просто. У них больше нет глаз. Они лишились органов обнаружения, и теперь их лица, пусть и чудовищные, их головы и тела мешают мне ничуть не больше, чем те конусы, сферы, цилиндры и другие фигуры, которые природа воплощает в скалах, камешках и во многих других своих творениях.
Отдел чудищ
(пер. Т. Баскаковой)
После третьего рецидива болезни я увидел внутренним зрением мой липкий, складчатый мозг; я как бы воочию наблюдал все его отделы и центры, среди которых почти не осталось функционирующих, и ждал, что вот-вот увижу, как там накапливается гной или образуется опухоль.
Я искал хоть один пока еще здоровый отдел и действительно обнаружил такой: он обнажился, потому что другие сморщились. Он активно работал — опасная активность, ибо, как выяснилось, то был отдел чудищ. Чем дольше я на него смотрел, тем больше в этом убеждался.
Значит, именно отдел чудищ, обычно угнетенный и пассивный, теперь, когда отказали все другие, вдруг стал для них мощной поддержкой и сохранял мне жизнь: сплав моей собственной жизни с жизнью чудищ. А ведь я всегда, сколько себя помню, прилагал отчаянные усилия, чтобы держать их в узде!
Наверное, то были последние попытки моего естества спастись, выжить. Обо всем чудовищном, в чем я тогда обрел опору (и какой ценой!), даже не смею говорить. Кто бы поверил, что я до такой степени дорожу жизнью?
Так я и выкарабкивался: от одних чудищ к другим, от гусениц — к гигантским личинкам, цепляясь за каждую из этих тварей…
Большая бесформенная рука
(пер. Т. Баскаковой)
Часто мне кажется, что по предметам, на которые я смотрю, скользит большая бесформенная рука.
По предметам, даже по памятникам и фасадам многоэтажных домов, — выглядит это так, будто она хочет все разрушить. На самом деле она нащупывает себе путь, только и всего.
Вот что подсказывают мне мои уже давние наблюдения: она нащупывает себе путь. К тому же неуверенно.
Настоящего веса в ней нет: чтобы попасть туда, где она появляется, ей нужно раз за разом проникать сквозь толстые стены, которые бы должны от
Старый стервятник
(пер. Т. Баскаковой)
Старый стервятник — вот кто не дает мне покоя.
И всегда-то он взгромоздится на что-нибудь неподалеку! Знает, где меня искать.
Бывает, он вдруг покажется на голове друга или в лице незнакомца, который пытается примерить себе его круглый глаз, его неподкупный взгляд и даже клюв — он и клюв пытается нацепить, хотя человеческая физиономия совершенно не приспособлена для такого рода украшений.
Но вот он устроился и теперь старается, чтобы я его узнал. Тут уж и мое лицо каменеет, и я спешу покинуть этих ненадежных друзей — людишек, которые мнят себя чем-то и, больше того, кем-то, хотя даже не научились сохранять лицо.
Из сборника
«Жизнь в складках»{115}
Из цикла «Свобода действий»
(пер. А. Поповой)
Мешочные процедуры
Все началось, когда я был маленьким. Был один надоедливый взрослый.
Как ему отомстить? Я его засунул в мешок. Там мне его запросто удалось поколотить. Он кричал, но я его не слушал. Не было в нем ничего интересного.
Этот свой детский прием я на всякий случай сохранил. Возможность активных действий, которую приобретаешь, став взрослым, и которая простирается не слишком далеко, доверия у меня не вызывала.
Кому прописан постельный режим, тому стула не предлагают.
Что до того приема, я его и впрямь сохранил и до сегодняшнего дня держал в секрете. Так оно надежнее.
Было все же одно неудобство: благодаря этому приему я невозможных людей выношу слишком легко.
Я-то знаю, что их ждет мешок. Это придает мне удивительное спокойствие.
Я не мешаю развиваться нелепым ситуациям, не тороплю пожирателей моей жизни.
Радость, которую я испытал бы, выставив их за дверь на самом деле, когда приходит время действовать, уступает место несравненно большему наслаждению — вскорости подержать их в мешке. В мешке, где я избиваю их нещадно и безнаказанно, распалившись так, что мог бы вывести из строя десяток крепких мужиков, методично сменяющих друг друга.