Порт
Шрифт:
— Ни хрена. Опять мордой об лавку, — возмутился Ерохин. — Завтрева пойду к военкому. У меня терпение лопнуло, да и деньги на исходе. Шутишь — третью неделю провожаем! У него уже волосы отросли.
— Ничего, выдюжишь. У тебя холка крепкая, — утешил Веня.
— Да эт ничего, не жалуюсь, — самодовольно усмехнулся Ерохин. — Пивко сосать надо, пивко. Знаешь анекдот?
— Знаю, знаю, — отозвался Веня, соображая, что ему дальше делать.
Хоть он не стеснен был административными нормами, но жизнь свою старался подстроить под общий людской порядок. На «Пикше» он работал две недели без выходных, еда на сегодня есть — по всему выходило, что у него нынче отгул.
— …А баба моя
— Ну и ладно. Не помешало ведь?
— В самый раз. Она отгул на сегодня взяла. Пивка попили и опять в дорогу. Одну ездочку сделали. Она говорит: Вене твоему цены нет. Ему не то что пирогов — ему памятник при жизни поставить надо!
Веня задумался, прикидывая, как ему выходным своим распорядиться.
— Ты как сюда шел? — спросил он.
— Как обычно, молча. Но, веришь, нет, настроение такое — песню петь хотелось.
— Молодец, — похвалил Веня. — А через какую проходную?
— Через восьмую, конечно. Мне ближе всего. А ты что, никак в город собрался?
— Ну и кто там стоит? — не отвечая, поинтересовался Веня.
— А я знаю? Две бабы какие-то и старшина. Тебе зачем?
— Так, для справки, — отмахнулся Веня.
— Ты чего, Вень? Обиделся на меня? Я ведь, как договорились, может, чуток припозднился… — стал оправдываться Ерохин.
— Все нормально, Гена, не бери в голову, — успокоил его Веня. — Дело тут у меня.
— А, ну если дело — оно, конечно… — понимающе произнес Ерохин. — Какой ты странный, однако, человек! Ты ведь знаешь, Веня, ты мне как друг. Я тебя, по-честному, уважаю. Если бы ты нормальный был, я б тебя домой, в гости — эт всегда пожалуйста. Ну а так, ну чего с тобой, по-честному, как люди и не посидеть. А уважать тебя — эт да, все тебя уважают: и Анна, и Мишка мой, призывник, тоже тебя знает. Я б, говорит, с интересом на этого чудака посмотрел. Он у меня смышленый, стервец, любознательный — страсть. Тут весной он малька задурил, по глупости киоск ломанул с пацанами. Дак он и в милиции так сказал: мне, говорит, интересно узнать было, что там на ночь оставляют. Попервости отпустили, на курсы при ДОСААФе устроили. Так что он теперь в армию пойдет не как-нибудь — со специальностью.
— ДОСААФ, армия, — сказал Веня. — Видно, нельзя без этого.
В голосе его не было уверенности.
— Там из него дурь-то быстро вышибут. Вернется шелковый.
— Как же ее вышибут? — без выражения спросил Веня. Он уже знал, кого сегодня навестит. Конечно, давно пора. Полмесяца ее не видел. — Будь здоров, — сказал он Ерохину и пошел.
— Чудак-человек, — удивленно отозвался тот, глядя вслед.
От предчувствия скорой встречи Веня взбодрился, посвежел — бессонной ночи как не бывало. И порт словно помолодел и украсился. Медленно поднималось где-то за городом, за дальними сопками солнце. Осенний кустарник на той стороне залива весь горел от его лучей. Полоса света медленно двигалась по воде, высвечивала на рейде суда. Они становились лучистыми, ясными, в иллюминаторах вспыхивали огни, и шеренги маленьких солнц посылали зайчики в прохладную тень портовых строений.
Осветилась и «Пикша», послала с залива прощальный привет. Совсем маленькой она стала, словно игрушечной, даже непонятно, где там люди размещаются в тесных кубриках. И на палубе никого уже не разглядеть, хотя Веня знал, что моряков там сейчас много — зачехляют механизмы, груз крепят, стрелы торочат по-походному: палубная работа всегда на виду. А то, чего не видно, Веня представить может, словно взгляд его сквозь борт проникает, в самые потаенные недра: и трап последний,
И тут видит Веня продолжение: по трапу спиной вперед спускается фигура. Коленки трясутся, волосы всклокочены. Огляделся — жутко, мрачно, ни на что не похоже. Увидел доску с приборами и в затылке чешет от удивления: «И-ии, сколько у вас часиков-то! И на всех время разное». Это и есть он, Веня. Первый раз в машину заявился. Если бы сказали ему тогда, что все эти темные устройства он узнает до тонкостей и полюбит, как живые, — Веня посмеялся бы неумной шутке. А вот же — правда, времени прошло достаточно — не только с насосами и системами разобрался, а и в самую святая святых проник: чистку главного дизеля дед доверял ему без опаски. А выше этого нет для механика квалификации.
С той поры часто он замечал: красивое и чистое снаружи при другом взгляде может быть грязным и прокопченным. Но это тоже еще не самая правда: под чернотой и копотью у того же дизеля сверкает никель и хром зеркальной пробы, но чтобы до этой чистоты добраться, времени надо много, и труда, и знаний. Так вот переходит одно в другое, обнажая за слоем слой, а самая истина, наверное, в том и состоит, чтобы сквозь слои эти раз за разом все глубже проникать…
Шел Веня по причалам, как по родной знакомой улице, привычно отмечая изменения в сложном портовом хозяйстве, окликал знакомых на палубах, здоровался. Ему приветливо отвечали, зазывали и в гости и на работу — спрос на него большой, но он вежливо отказывался: «сегодня выходной». Иногда замечания кое-какие делал и не стеснялся при случае короткий раздолбон устроить боцману ли, матросу, а то и штурману в рубку прокричать: «Максимыч! Ты что это на причале помойку развел? Погрузил продукты, так прибери за собой. Здесь жены нет, с веником ходить некому».
Народ на тральщиках служил отпетый. Они и штурмана, и капитана при случае могли подальше послать, зная свою силу и безнаказанность: ниже матроса не разжалуют, дальше моря не пошлют, — а вот поди ж ты, никто Вене грубого слова в ответ не бросил, никто не обложил, а только «ладно, Веня, сделаем», «добро, Веня, зайди покурить». А тот, Максимыч, без лишних слов выделил двух матросов для приборки да еще по громкой связи добавил: «По распоряжению капитана порта» — такое у Вени прозвище было.
Веня дождался, когда эти двое на причал поднялись. Один — знакомый, Миша Манила, а другой — новый, приблатненный, с нахальным цыганистым взглядом, видать, тот еще субчик.
— Етот, что ли, капитан? — держась за животик, заржал «цыган». — Эй, капитан, ты с какой параши слез?
Веня ответить не успел, потому как Миша Манила поднял «цыгана» за грудки одной рукой, потряс и на место поставил, пояснив коротко:
— Для шуток Веня — не объект.
В этот утренний час на «Вениной улице» было людно. Суда стояли по три, четыре корпуса — кто бункеровался, кто ремонтировался, кто выгрузки ожидал. Уймы разных грузов заполняли маленькие раздутые животы тральщиков и словно переваривались там, перерабатывались; и вот уже с судов, раскачиваясь на длинных стропах, шли на берег стампы с рыбой, бадьи с граксой, рублеными чистыми кубами плавно опускались ящики. Берег и море взаимодействовали. Шел обмен продуктов, обмен веществ, которым определялась вся жизнь портового организма.