Порнограф
Шрифт:
Я оказался прав — через четверть часа, когда мы находились на скоростной трассе, навстречу нам со скоростью метеоритного потока промелькнули два знакомых джипа, за стеклами которых скрадывались фигуры с самыми решительными намерениями.
— По наши души, кацо, — заметил Сосо, оглядываясь. — Пыхтит, дядя. Расколется, да? Такие мужички… того… идейные.
— Какие могут быть идеи сейчас? — удивился я. — Баксы — вот идея. Чем их больше, тем лучше.
— Но без «капусты», генацвале, ты как козел без козы.
— Но когда Бог — доллар? И ему молятся так, что расшибают судьбы и жизни. Свои-то — ладно…
— О ком речь?
— Догадайся сам. Хотя могу и сказать: о кремлевых
— Не сойдет?
— Не знаю-не знаю. Повременим да поглядим, когда Царь-батюшка дуба даст.
— А если не даст?
— Может, и не даст. У нас и не таковские оказии приключались.
Мы посмеялись — что за родная сторонка такая: от одного смертной свечечки зависит светлое будущие миллионов. И миллионов. Все-таки азиатчина из нас так и прет, так и прет, как репа на огороде. Странная какая-то демократия, понимаешь, со всеми атрибутами венценосного двора, где основная позиция: как можно ближе находится к Телу. (Или к телу дочери Тела.). В известной позе, когда голова ниже жопы. И тогда никаких проблем. Будешь весь в шоколаде, который, правда, похож по цвету… Надеюсь, понятно о чем речь? Но что делать: власть — это как в чухонской бане. То ли размягченную шоколадку тебе тиснут в пасть после помыва, то ли обольют из ведра с благовонными отходами самодержца.
— Ох, порнограф, мать тебя так, — смеялся князь Мамиашвили. — Смотри, дотёхаешься со своими вычурами.
— Порнографичны они, а я что? Я, как «Nikon», фоткаю на долгую память. Не более того. Я — зерцало. Были бы святыми — святыми бы и отражались. Так что, извини, генацвале, претензии не ко мне.
— Ох, гляди, Вано. Посадят тебя на кол, дурака.
— В таких случаях надо расслабляться и получать удовольствие.
— Гы-гы.
— Ыыы… — услышали и вспомнили наконец о нашем пленнике, находящемся в схожем (по неудобству) положении.
Пластающийся в индиговом смоге город-призрак, приближался, а вместе с ним и проблемы, которые нужно было решать. Скатив с трассы, мы приткнули «Шевроле» на диком берегу очередной речушки Вонючки. Сумеречные тени поднимались из дальнего перелеска. По стерне поля тащились малопродуктивные коровы. Вытянув живой куль, мы кинули его на травку: отдыхайте, товарищ, да любуйтесь сельским пейзажем.
Нет, что-то беспокоило нашего нового друга. Он корчился на земле и всем своим агрессивным видом требовал внимания. В чем дело? Кажется, нас хотят поблагодарить? За что? Пришлось вытаскивать кляп из хайла. И что же? Мы услышали такой мат-перемат, что удои коровушек, фланирующих по соседству, упали наполовину, как акции. Если перевести на общедоступный язык изречения гражданина Сохнина, то смысл заключался в следующем: мы, такие-сякие, совершили очень дурное дело и лучше будет, если мы, такие-сякие… ну и так далее.
— Чего он хочет? — не понял я.
— Пить, да? — и Сосо, будучи человеком заботливым и ответственным, отволок словесника к Вонючке, чтобы уронить в мутные воды её. Для общего отрезвления организма.
И воды с примесью ртути, серной кислоты и свинца объяли призера олимпийского движения — напился он водицы от пуза. И, возможно, по этой причине малость притих, лишь дышал, как стерлядь, пойманная державно-браконьерской десницей.
— Ну что, Сохатый, — присел я над ним, олимпийцем, разумеется. — Будем играть да помирать? Или жить?
— Что надо? — выплюнул желчь вопроса.
Я ответил. Моего собеседника передернула, точно я поинтересовался здоровьем его любимой и бессмертной тещи. Я повторил вопрос: где находится заложница?
— Я не знаю, — просипел Сохатый. — Это дела Фирсова. Ну,
Странно, но я ему поверил. Иногда на меня находит такая блажь. И задал следующий вопрос по «зачистке» журналиста, актера и театральной девки?
— Какой журналист? Не знаю никакого журналиста, — заныл Сохатый. Двух заломили, да… и все.
— Зачем?
— Откуда мне знать. Приказ Фирса. Я — человек маленький.
— А ведь был гордостью советского спорта, — назидательно проговорил я. — Измельчал, однако, дядя.
— Да пошшшел ты, молокосос…
— Только вместе с тобой, Сохатый-рогатый, — не обиделся я. — Выбирай: или с нами, или кормишь стерлядку?
— Я сказал: пош-ш-шел ты.
Мой друг Сосо Мамиашвили оказался прав — напоролись на идейного. Пришлось проверить его мировоззренческую закалку ударом по коленной чашечки. Левой. Прикладом АКМ. Это больно и неприятно даже для тех, кто готов положить жизнь за счастье всего трудового народа.
— Мудак, — сказал я стенающему строптивцу, — за кого убиваешься? За пидеряков? Может, ты тоже это самое? Тогда прости, наши пути расходятся… Тебе туда, — указал на линию горизонт, — а нам…
— Чего надо, суки?!
Я ответил, пропустив мимо ушей оскорбление. Когда человек находится в критическом положении между небом и землей, то ему не до красивого слога. После моего ответа господин Сохнин покрылся испариной и опять забился в нервных конвульсиях, утверждая при этом, что мы трупы.
— Вах, какой я труп? — обиделся Сосо и снял предохранитель на АКМ. Этим будет кто-то другой, да?
— И я даже знаю, кто, — сочувственно улыбнулся я. — На счет три, кацо. И раз!.. И два…
— Падлы, а где гарантии? Вы же, бляди, беспредельщики! — заорал олимпиец, как на монреальском стадионе во время установления всесоюзного рекорда. — Я знаю вас, сук!
Я сам люблю крепкое словцо, но к месту, а тут такой воздушный аграрный пленэр — и мат-перемат. Нехорошо. О чем я и предупредил любителя матерщины, иначе он пожалеет о своем красноречии. Увы, не внял предупреждению пришлось нанести процедурный удар по коленной чашечки. По правой. Для гармоничного развития личности. Все тем же работящим прикладом АКМ. И пока ершистый наш собеседник приходил в себя от такого вежливого обхождения, я и Сосо плюм-ц-нулись в речку Вонючку, чтобы снять напряжение последних часов. Не каждый день выдается таким плодоносным на кровоточащие тела. Да, нас можно обвинить в жестокости и немилосердии. Однако выбирать не приходится: либо ты, либо — тебя. На войне как на войне. Если враг не сдается, его уничтожают, верные слова лучшего друга советских детей господина Пешкова. Волею обстоятельств мы угадали в историю, запредельную с точки зрения обывателя, для коего ночные битвы с осточертевшей благоверной, не предоставляющей своей удушливо-кисловатой пещерки для интимно-спелеологического в неё проникновения, есть главное событие жизни. Находясь как бы в одном мирке, похожем на философский камень, мы обитаем в разных его плоскостях. Наши устремления — к звездам, у спелеологов понятно к чему. Такой вот диалектический е' материализм.
Воротясь на бережок, мы обнаружили господина Сохнина способным правильно реагировать на создавшуюся критическую ситуацию. Как для него, так и для нас. То есть мы находились в равных условиях. Он рисковал своей жизнью, мы — жизнью Александры. И ещё неизвестно, кто из нас находился в более выгодном положении?
Убедившись на собственной шкуре, что мы настойчивы в достижении своих сумасбродных целей, олимпийский призер решился на временное сотрудничество. С гарантией того, что об этом некрасивом проступке не узнает ни одна живая душа.