Порабощенные сердца

Хилл Эдит

Гален рванулся вперед, но один из воинов схватил его за волосы и оттянул назад. Балор опять сильно ударил его, на этот раз ниже.

— Нет, прекратите! — Она услышала свой голос, хотя не могла понять, откуда он взялся и как она крикнула. Со слезами на глазах она повернулась к держащему ее человеку. — Не трогайте его… пожалуйста.

То, что она умоляет его прекратить зверское избиение, несомненно поразило Маурика. Он иронически засмеялся, но тут же прекратил смех и дружески улыбнулся ей.

— Попроси меня пощадить его.

Маурик силой заставил ее встать на колени, глядя,

как в ее глазах появляется страх. Он вынул кинжал и приставил острое лезвие к ее горлу. По глазам было видно, что он начал понимать, и это сделало его еще безумней.

— Конечно, — насмешливо сказал он, — я могу убить вас обоих, и никто меня за это не осудит. — Он забрал ее волосы в кулак и оттянул назад голову, потом приблизил к ней свое лицо. — Но ему еще не время умереть… Это была бы слишком быстрая и милосердная смерть. А он должен жить до тех пор, пока не увидит, как я накажу тебя, и наказание будет достойно твоей вины.

Выпрямившись и шагнув назад, он медленно вложил кинжал в ножны, потом взмахнул рукой и нанес ей сильный удар по щеке. Когда он снова поставил ее на ноги, она не пыталась вырваться, а вцепилась в покрывающий ее мех. Он отшвырнул ее к стене, прижался к ней, обхватил рукой и сорвал мех.

Рика закусила губу, чтобы сдержать крик боли и стыда. Она чувствовала исходящий от него запах прокисшего эля, давление его тела, и от ужаса у нее перехватило дыхание.

Он провел рукой по ее обнаженной груди. Но в этих ненавистных ласках не было даже похоти, а только желание унизить и оскорбить. Потом она почувствовала около уха его горячее дыхание.

— Попробуй только сопротивляться, и я действительно позволю Балору убить его тут же.

Угроза была ненужной. В этом состоянии Рика уже не чувствовала боли. Теперь ей было все равно, что он с ней сделает…

Церрикс мгновенно понял, что здесь произошло. Он понял также, что произошло бы, появись он немного позже. Гнев от того, что этот самолюбивый трус почти разрушил его планы, смешался с омерзением, и он внезапно огрубевшим голосом приказал своим людям убрать Балора и трех остальных. Их привел Маурик. Поэтому груз вины и ответственности ложится на него, на него одного.

Затем Церрикс жестом указал одному из людей укрыть женщину, которая и так достаточно настрадалась от страха и стыда и не заслуживала, чтобы выставлять ее наготу на всеобщее обозрение. У него возникло было искушение позволить римлянину расправиться с ее мучителем.

Он вскользь глянул туда, где стоял темнокожий воин. При их появлении он вырвался от державших его воинов и Балора. Трое его людей с трудом оттащили его от Маурика, но сейчас, казалось, ярость утихла, или, по крайней мере, была так глубоко запрятана, что внешне ничем не проявлялась. Лицо было неподвижно, как маска, и он потирал костяшками пальцев правой руки ладонь левой, сжимая и разжимая при этом кулак, как бы разрабатывая пальцы.

Церрикс удалил своих людей и глубоко вздохнул, чтобы успокоиться. Могли найтись такие, которые, не зная причин случившегося, оправдали бы действия Маурика, по крайней мере, отчасти. Если он застал вдову брата в объятиях ее раба-римлянина,

то вполне понятно, что он взбесился. Это вполне извиняло нападение на центуриона и желание убить его.

По этой причине и еще потому, что он не мог открыть истинную роль и положение римлянина. Церрикс понимал, что его суд должен выглядеть справедливым и беспристрастным. Нельзя дать даже повода подумать, будто им руководит злоба к Маурику, которого все знали, как его противника.

Церрикс медленно повернулся и посмотрел на него.

— Чем же мы лучше наших врагов? — Спросил он намеренно тихим голосом. — Теперь мы тоже насилуем наших же женщин?

Маурик вернул взгляд.

— Тебя это не касается. Это родственное дело.

— Родственные дела не заставляют встревоженную охрану поднимать меня с постели из-за того, что группа вооруженных воинов тайком перелезла через стены крепости. — Церрикс кивнул головой в направлении женщины. — И родственники не кричат от ужаса и не съеживаются от страха при виде родных.

— Предупреждаю тебя, Церрикс, — прорычал Маурик. — Не вмешивайся.

— Нет, это я предупреждаю тебя. — Отбросив показное спокойствие, Церрикс ответил таким же рычанием. — Я догадываюсь, что привело тебя сюда ночью, потому что до меня доходят те же слухи. Я также догадываюсь, чем это должно было закончиться. А это уже касается меня, Маурик. Мне он нужен живым! Я не позволю, чтобы мои планы расстроились. Я не желаю рисковать будущим моего народа ради твоей гордыни — только потому, что ты решил, будто твоя честь запачкана.

— Запачкана? — Лицо Маурика от возмущения покрылось пятнами. — Вдова моего брата спит с рабом и врагом — и это не порочит мою честь? Каждый воин на моем месте чувствовал бы то же самое.

— Однако я сомневаюсь, что многие поступили бы так, как собирался поступить ты. — В тоне Церрикса слышалось презрение.

В ответ Маурик самодовольно усмехнулся.

— Как ее родственник, я имею полное право, по закону. И здесь у тебя нет права голоса.

— Зато оно есть у меня.

Церрикс обернулся и удивленно посмотрел на шагнувшую вперед женщину. Ее лицо было пепельно-серым, походка неровной, и все же в ней ощущалась сила.

Поплотнее запахнув одолженную ей накидку, она в упор смотрела на порочащего ее человека, отвечая на его горящий взор вызовом.

— У меня есть право голоса. И у меня есть другие права. Право выбора, который я сделала. И если уж я объявила нем, по закону ты не можешь помешать мне.

Начиная понимать, Маурик покраснел.

— О чем ты говоришь?

— О том, что твое право на нее отныне не существует… это право беру я.

Когда римлянин выступил вперед, Церрикс не мог не заметить взгляд, которым он обменялся с женщиной. Ее глаза затуманились от чувства, которое несомненно представляло собой беспредельную веру, тогда как в его глазах светилась уверенность мужчины, чьи права на обладание были подтверждены взаимными чувствами. Если у Церрикса до этого еще оставались сомнения, то теперь они исчезли. Связь между этим мужчиной и этой женщиной была крепче любых цепей и кандалов. Из пламени ненависти, пепла войны и семян надежды выросла любовь.