Порабощенные сердца
Шрифт:
Крошечное создание внутри нее снова шевельнулось, и страхи вернулись. Рика молилась, чтобы ребенок не получил ничего от того, кто зародил его. Правильно ли она решила? Сможет ли она смотреть на него, если окажется, что у него темные волосы и оливковая кожа? Не почувствует ли ненависти, которую испытывает к его безликому отцу? Ребенка нельзя винить за обстоятельства его зачатия, но понимание и поступки — разные вещи. Сможет ли она любить этого ребенка? Или она будет похожа на Лунед, в сердце которой не было любви к своему сыну. Будет ли ее черноволосый малыш обречен на неприязнь и насмешки, как
Руки, лежащие на животе, сжались в кулаки. Что делать? Погруженная в море смятения, Рика была испугана и одинока.
Вспыхнула молния, и глубоко запрятанные воспоминания снова нахлынули на нее. Поток образов и звуков из прошлого… Шум дождя, который скрыл приближение лошадей, яростные раскаты грома, вспышки молний, которые сначала помогли ей убежать в лес, а потом выдали ее присутствие… Больше всего Рика запомнила их смех и кряхтенье, когда они лежали на ней. Но она одержала небольшую победу, заставив свое тело оцепенеть и не издав ни звука. Ее ненависть — ее доспехи. Римляне не смогли проникнуть сквозь них. Она не должна больше позволять себе вспоминать.
Но этой ночью доспехи подвели. Рика вспоминала. И на этот раз враг и захватчик был не снаружи ее щита, а внутри. Щеку ее обожгла одинокая слеза.
— Сомнения? — Фигура в белой мантии приблизилась к высокому светловолосому человеку, стоящему в проеме двери и смотрящему на бушующую за стенами хижины непогоду.
Церрикс отвернулся от затихающей грозы. Большие тяжелые капли, разлетавшиеся брызгами при ударе о землю, стали реже. Их сменил мелкий дождь. Ветер стихал, и можно было ожидать тумана.
— Не сомнения, Мирддин, — тихо ответил Церрикс, запахиваясь поплотнее, — заботы.
Он взглянул мимо жреца внутрь хижины, уютной от огня и разноцветных покрывал. Справа, сидя у ревущего очага, играли в кости, вырезанные из рога, полдюжины его слуг. Слева, за плетеной перегородкой, которая делила пространство на две половины, находилась его жена с несколькими прислужницами, держа на руках их дочь, Намор. На полу перед ней голышом на меховых покрывалах вместе с выводком щенков возились его сыновья — четырехлетний Траян и двухлетний Бричан.
— Судьба моих людей, моей семьи зависит от этого плана. Слишком многое поставлено на карту, Мирддин. Мне есть что терять.
Друид понимающе кивнул.
— Ты полагаешь, можно доверять этому римлянину, офицеру из Орлов?
Церрикс кивнул.
— Если бы обстоятельства сложились по-другому, я мог бы назвать его другом. Да, я могу доверять ему. Сомневаюсь в словах и действиях других. — Церрикс медленно обвел хижину главами, ненадолго остановился взглядом на жене и детях. Кивком указал на открытую дверь. — Выйдем.
Не ожидая ответа, Церрикс вышел в ночь. Серый цвет его плаща настолько слился с уже опустившимся густым туманом, что Мирддин чуть было не потерял его.
— Чьих действий ты опасаешься, король Церрикс? — спросил он, идя рядом с молчавшим человеком. — Маурика?
— Его, — прозвучал ответ. — Но больше, чем действий Маурика, я боюсь своих собственных.
Мирддин постарался не высказать своего удивления.
— Почему ты так говоришь? Ведь ты желаешь мира.
— Чтобы мы провели остаток своих
— Ты уже нашел ответ на свой вопрос, Церрикс, — мягко ответил Мирддин. — Только с помощью мира ты сможешь защитить их.
— Но какой ценой достанется этот «мир»? Нас еще не заставляли почувствовать это ярмо, однако я знаю, какие условия поставят завоеватели: выдача заложников как гарантия покорности, укрепленные гарнизоны в наших горах, подати, опустошение амбаров… — Его голос на мгновение затих, затем он продолжил с новой силой: — Часть меня говорит, что мы не должны рассчитывать на милость. Что надо решиться, пока не поздно, и сражаться за то, что мы считаем самым дорогим, — за честь, а не за жизнь. Мы должны не сдаваться, а сражаться, чтобы сохранить нашу свободу.
Мирддин остановился и коснулся плеча человека рядом с ним.
— Послушай меня, Церрикс. Мальчиком ты был скор на драку, но, возмужав, я вижу, стал думать прежде, чем действовать. Ты понял то, что некоторые не поймут никогда. Сила — не всегда наилучший выход. Не отказывайся от своего мнения из страха. — Мирддин говорил возбуждение, но с твердостью, которая выдавала его положение жреца и законотворца в племени. — Сражайся, и твои люди действительно будут обречены. Этому научила нас судьба других племен. Война с Римом заканчивается уничтожением. Все восточные племена пытались сопротивляться, и все пали: айсены, бельды, коританы… Дэва, откуда пришел твой римлянин, стоит на территории, которая когда-то была коританской. Этого врага нельзя победить. Сражайся, и они сметут нас, как ветер сметает листья. Как смели многих. Нет, план — это единственная наша надежда.
Церрикс минуту постоял молча. А когда заговорил снова, в его голосе звучала уверенность и властность.
— Почему ты так стоишь за этот план, Мирддин? Ведь это план мира с захватчиками. У тебя больше всех причин бояться и ненавидеть римлян. Они безжалостно охотятся за друидами, казнив уже многих за руководство сопротивлением их армии. Почему же ты умышленно выбираешь смерть?
— Потому что я не боюсь смерти, Церрикс. Если мне суждено присоединиться к моим братьям в мире ином, я возрадуюсь. Там мы будем ближе к богам. Но довольно об этом. Кому еще ты не доверяешь, кроме Маурика?
— Другим, вроде него. Боюсь, что для этого плана просто не хватит времени. Новости как ветер гуляют между гор. Ходят слухи… Несмотря на мои призывы к спокойствию, есть такие, которые намереваются проверить нервы нового наместника. Я не знаю, когда, но будет предпринята атака на один из римских кавалерийских лагерей.
Мирддин пробормотал проклятие.
— Твой римлянин знает об этом?
— Нет. И не должен узнать. Не надо давать ему повод по-прежнему видеть в нас врагов. Частично успех этого плана зависит от того, образуется ли у него привязанность к нам, привязанность достаточно сильная, чтобы ослабить верность Риму.