Попытка – не пытка
Шрифт:
– Ага! – подтолкнула я его и заставила встать со стула. – Вот про эти самые-то программы ты ему и доложишь. А то он считает, что пришла пора навести ревизию в будущем его реальности и посмотреть, стоит ли мне на кнопку нажимать, чтобы Россию к раю земному вести. И ему, как видно, информация нужна о том, чем ты занимаешься.
– Да ты что?! – Натаныч всплеснул своими неприлично исхудавшими руками. – Это ж другой разговор! И зачем ты меня коллективизацией пугала? Раз ему приспичило говорить о моих разработках, то я готов! Давай костюм! Сейчас я ему похвастаюсь своей новой программой!
– Только не рассказывай,
– Для науки это нормально! – воскликнул мой гениальный друг, снимая штаны. – И твой драгоценный вождь должен это понимать. Временные программы – тончайшие и нежные механизмы, с которыми надо обращаться предельно бережно! Для них даже 30 процентов – это и то был бы прекрасный показатель. Ну а 99,98 процента, которых я достиг на сегодняшний день, – вообще взрыв мозгов и революция в умах теоретиков! Все, готов. Очень хорошо, что я тебя не послушал и оставил этот галстук завязанным. Теперь раз! Никаких хлопот, и я уже готов! Мне туда на сколько лететь?
– На пятнадцать минут.
Натаныч разочарованно посмотрел на меня:
– Почему так мало? Что я успею рассказать ему за такое время? Это как-то неуважительно по отношению к моей персоне!
– Иди уже, персона! – Я подняла с пола пластину и сунула ему в руки. – И смотри не опозорь меня там какими-нибудь дурацкими рассуждениями о сельхозреформах.
Расстроенный Натаныч повозился с компьютером, ткнул в Enter и исчез. Через пятнадцать минут он появился на ковре с таким лицом, как будто ему дали партийное задание подготовить покушение на Брежнева.
– Что с тобой? – обеспокоенно посмотрела я в его немигающие глаза. – Интересно, что тебе Сталин такое сказал, что ты язык проглотил?
Мой друг сел на диван и торжественно произнес:
– Он сказал, что правительство СССР уполномочило меня проинспектировать развитие страны в нескольких контрольных точках временной оси. То есть! – Тут он наконец-то ожил и вернулся к своей обычной манере. – Я должен смотаться в 1952 год. Именно туда, куда ты уже дважды летала, и забрать там легендарное завещание. Но этого мало! Если все сложится так, как он хочет, то затем я отправлюсь в следующий момент. Но об этом мы с ним поговорим только после того, как он ознакомится с результатами своих трудов.
– Слушай!.. – Я задумалась и, как Натаныч, стала мерить шагами комнату. – Если ты идешь в 1952 год, то по логике вещей ты можешь там встретить меня. То есть если мы со Сталиным не расстанемся, то все будет хорошо и я буду с ним до последнего момента. Я права?
Он уставился в пол и стал крутить остроносым ботинком:
– Не хочется тебя обижать… Но ты не так умна, как думает Отец народов. Я заметил, что он тебя идеализирует. Конечно, может быть, пообщавшись с ним столько времени, ты, наверное, стала немного разбираться в политике 1937 года… Но в науке не преуспела! Как, скажи, как я там могу встретить тебя, если с одного компа может заходить в прошлое только один человек? И хватит мне голову морочить. У меня важное задание, я пошел. Меня не будет полчаса. Сиди и жди. Можешь печеньиц поесть. Они там в пакете лежат, чтобы их тараканы не затоптали.
Он быстро схватил электроды и самоликвидировался. Я так и не поняла, почему он сказал, что я ничего не смыслю
От нечего делать я подошла к окну и стала бездумно разглядывать прохожих. Какой-то человек посмотрел на меня и быстро сел в автомобиль. Влюбленная пара целовалась возле дерева. На лавке сидел старик с газетой. Вдруг я увидела вдалеке Глеба с Машей и поспешно ушла вглубь комнаты. Оставалось пять минут. Надо поставить чайник, а то гений научной мысли сейчас придет и наверняка есть захочет. Но я ошиблась. Потому что когда этот гений появился в комнате, он был настолько горд собой, что у него не появилось даже зачаточного желания подумать о какой-то прозаической чашке чая.
– Знаешь… – Он сел на диван и закинул ногу на ногу. – Я должен рассказать тебе это в красках. Это что-то сногсшибательное! Представляешь… – Натаныч стал сильно заикаться. – Я попал в пустую комнату. Сначала я было испугался, но вдруг открылась дверь, и ко мне подошел какой-то человек. Поздоровавшись, он сказал, что проводит меня к Сталину. Мы пошли…
– Так, мне чего-то непонятно! – перебила я. – Почему это ты попал в пустую комнату? Это, между прочим, наша спальня. И с какой это стати из нее мебель вынесли?
Натаныч посмотрел на меня поверх очков:
– Ты вообще понимаешь, сколько лет там твоему драгоценному вождю? Больше семидесяти! И ты думаешь, что ему дело есть до вашей общей спальни? Да и потом… я не знаю, была ты там или нет… Лучше послушай, что произошло дальше!
– Ну и? – расстроенно сказала я, пытаясь прикинуть возможность существования каких-нибудь альтернативных временных реальностей.
– И вот я пришел в кабинет. Сталин встретил меня в форме…
– Он все время в форме ходит. Это не новость! Ты по существу говори.
– А ты молчи! – огрызнулся Натаныч. – Он пожал мне руку и сказал, что благодаря моим разработкам ему чудом удалось избежать войны и добиться фантастически высоких экономических показателей.
– Так он и сказал? Ты ври, да не завирайся.
Натаныч махнул на меня рукой:
– Ну, я тебе суть передаю. Я же не могу дословно тебе пересказать весь разговор. Так вот. После этого он добавил, что непременно вручил бы мне Сталинскую премию за развитие советской науки, но, поскольку эта премия мне по барабану… То есть, пардон… Поскольку эта премия в моем времени не имеет никакой ценности, ее неделю назад вручили моему отцу, который тоже сделал очень много для СССР. После этого он отдал мне свое завещание и попрощался. Я улетел сюда.
– А ты ему что сказал перед тем, как ушел? – спросила я, чувствуя, что за всей этой бравадой лежит плохо скрытый патриотизм.
Он шмыгнул носом и развел руками:
– Честно говоря, я был впечатлен. Это первая государственная премия, которую мне хотели дать. До этого никто, даже Косыгин, мне такого не говорил. Поэтому я растерялся и вместо прощания сказал: «Служу Советскому Союзу!»
Мы помолчали, сидя рядом друг с другом на диване. Натаныч, как видно, переваривал отцовскую премию, а я переживала неизвестность, которая меня ждала в параллельном будущем. Через некоторое время несостоявшийся лауреат сказал: