Попутчик
Шрифт:
— Гмъ…
Я невольно опустилъ руку въ карманъ и тоже слегка поласкалъ ручку браунинга.
— Что-съ?
— Нтъ, ничего; я просто сказалъ: гмъ.
— Не врите, что ли?
— Нтъ, почему не врить? Всякія бываютъ „честныя слова“ и прихоти! Только удивляюсь, что вамъ за охота самому? Довольно ихъ разстрливаютъ
— Это, почтеннйшій, тамъ, гд-то и кто-то въ пространств, а я желаю, чтобы изъ собственныхъ рукъ! Да-съ! Какъ встрчу надлежащій экземпляръ, такъ и положу на мст, вотъ этимъ самымъ инструментомъ, ужъ будьте благонадежны: не промахнусь. И… и… знаете ли, что я вамъ еще скажу?
— Нтъ, не знаю.
— Васъ какъ по имени зовутъ?
— Константинъ.
— Отслужите завтра угоднику вашему молебенъ, ибо онъ, видимо, спасъ васъ отъ великой опасности, которой вы даже не подозрвали.
И виноватымъ этакимъ жестомъ простираетъ ко мн об руки.
— Mea culpa! Mea culpa! какъ говорятъ адвокаты. Простите, почтеннйшій: вдь я чуть было васъ не ухлопалъ.
— Вотъ теб разъ! — смюсь я, чувствуя, что у меня холодетъ затылокъ, а рука такъ на браунинг и замерла.
— Да! Какъ вошли вы въ купе, мн сразу помстилось: вотъ онъ, мой экземпляръ!
— Помилуйте! Но что же вы нашли во мн революціоннаго?
— А и самъ не знаю, что. Какъ-то, — извините, — не подходите вы къ первому классу.
— Вы находите?
— Да нтъ! Теперь не нахожу, а помстилось!
— И вы серьезно думали меня убить?
— До самой Гатчины. Въ Гатчин сталъ колебаться, не ошибиться бы. Ну, думаю, потерплю до Луги, авось обнаружить себя чмъ-нибудь мой революціонеришка. Тогда ему тутъ и капутъ. Но вмсто того вы такъ прекрасно себя аттестовали.
„И терпентинъ на что-нибудь полезенъ!“ подумалъ я, бросая благодарный взглядъ на листъ „Новаго Времени“.
Затмъ
— Послушайте, — говорю. — Вдь все-таки скандалъ, преступленіе… Пришлось бы вамъ отвчать, ну, хоть за самоуправство.
— О, нтъ! Разъ я увренъ, что вы революціонеръ, какое же самоуправство? Революціонера можно!
— Вы уврены?
— Еще бы нтъ!
— Но вообразите себ: вотъ убиваете вы свой „экземпляръ“, опредляя его по предчувствію тамъ или чутью своему, и на экземпляр,- возьмите хотя бы меня для примра, — не оказывается никакихъ революціонныхъ примтъ, но, напротивъ, легальнйшій паспортъ и свидтельство о служебной командировк?
— Это ничего. Я сказалъ бы, что вы хотли меня экспропріировать, и я убилъ васъ въ законной самозащит.
— Это тоже можно?
— Теперь можно. Еще разъ простите меня, старика, ради Бога! До пріятнйшаго свиданія-съ.
— До свиданія.
Вышелъ. Затылокъ у него крпкій такой, красный, со складкою. Думаю: вотъ шарахнуть-то, чтобы впередъ не хвастался. И шарахнулъ бы, если бы только по одному своему длу халъ. Да нельзя: я курьеръ везъ.
Ну, молебна равноапостольному Константину я, положимъ, не отслужилъ. Но, когда перебрался черезъ границу, сошкольничалъ: послалъ дружку изъ Любека открытку, написалъ, знаете, коротко изъ „Свадьбы Кречинскаго“:
— Гончая ты собака, Расплюевъ, а чутья у тебя нтъ! То-то, поди, злился!
1906.
Парижъ.