Попугай Флобера
Шрифт:
Лучшая жизнь для писателя — это жизнь, позволяющая ему писать книги наилучшим возможным образом. Можем ли мы быть уверены, что судим вернее, чем он? Флобер меньше «уклонялся», если уж пользоваться вашим термином, чем многие иные; по сравнению с ним Генри Джеймс монашенка. Флобер, может, и пытался жить в башне из слоновой кости…
8а. Что он пытался жить в башне из слоновой кости, но ему это не удалось. «Я всегда пытался жить в башне из слоновой кости, но нечистоты накатывают, как прибой, и сокрушают ее стены».
Необходимо сделать три замечания. Во-первых, писатель выбирает — насколько это ему доступно — степень того, что вы называете уклонением от жизни: несмотря на свою репутацию, Флобер занимал половинчатую позицию. «Застольную песню сочиняет
Во-вторых, когда читатели жалуются на жизнь писателей — почему он не сделал того-то, почему не написал в газету протестное письмо про то-то, почему так уклонялся от жизни? — не задают ли они на самом деле более простой и пустой вопрос: почему он не больше похож на нас? Но если бы писатель был больше похож на читателя, он был бы читателем, а не писателем — вот и все дела.
В-третьих, в чем смысл этой жалобы применительно к книгам? Вероятно, сожаление о том, что Флобер уклонялся от жизни, — это не просто обращенное на него филантропическое желание: если бы старина Гюстав обзавелся женой и детишками, он не так мрачно смотрел бы на всю эту карусель? Если бы он увлекся политикой, или благотворительностью, или стал попечителем своей старой школы, ему не пришлось бы так замыкаться в себе. Вероятно, вы считаете, что в книгах есть изъяны, которые можно было бы исправить, кое-что изменив в жизни писателя. Если так, вам бы следовало на них указать. Лично я не думаю, что картина провинциальных нравов в «Госпоже Бовари» стала бы совершеннее, если бы автор ежевечерне сидел за кружкой сидра с какой-нибудь подагрической нормандской berg`ere.
9. Что он был пессимист. A-а. Я начинаю понимать, к чему вы клоните. Вы бы хотели, чтобы его книги были немного более радостными, немного более… как вы выражаетесь, жизнеутверждающими? Какое у вас интересное представление о литературе. Вы где защищали диссертацию, не в Бухаресте? Я не знал, что писателей нужно оправдывать за их пессимизм. Это что-то новенькое. Я пас. Флобер сказал: «В литературе не существует добрых намерений». Он также сказал: «Публика жаждет трудов, которые льстят ее иллюзиям».
10. Что он не учит положительным ценностям. Это уже ближе к делу. Вот как нам следует оценивать наших писателей — по их «положительным ценностям»? Ну что же, я могу немного поиграть в ваши игры, на то и суд. Возьмите все процессы по делам о безнравственности, от «Госпожи Бовари» до «Любовника леди Чаттерлей», — в позиции защиты всегда есть какой-то элемент игры и уступки. Иные могут назвать это тактическим лицемерием. (Эта книга эротична? Нет, ваша честь, мы утверждаем, что на любого читателя она окажет действие скорее рвотное, нежели приворотное. Поощряет ли эта книга прелюбодеяние? Нет, ваша честь, взгляните, как наказывается в конце жалкая грешница, снова и снова предававшаяся порочным наслаждениям. Подрывает ли эта книга основы брака? Нет, ваша честь, она изображает мерзкий и беспросветный брак, дабы все осознали, что нет супружеского счастья, ниже в следовании христианским заветам. Эта книга богохульна? Нет, ваша честь, помыслы романиста чисты.) В качестве юридического упражнения эти аргументы, конечно, уместны, но иногда мне горько, что никто из защитников, представляя интересы истинного литературного шедевра, не повел свою защиту более вызывающе. (Эта книга эротична? Да уж мы надеемся, ваша честь. Она поощряет прелюбодеяние и подрывает брак? В самую точку, ваша честь, именно это мой клиент и пытается сделать. Она богохульна? Господи твоя воля, ваша честь, тут все проще, чем набедренная повязка на распятии. Скажем так, ваша честь: мой клиент считает, что большинство ценностей общества, в котором ему выпало жить, — дерьмо, и в своей книге он рассчитывает воспеть совокупление, мастурбацию, прелюбодеяние, побивание камнями священников и, раз уж вы вдруг оживились, ваша честь, — подвешивание неправедных судей за мочки уха. Защите нечего больше добавить.)
Подведем итоги: Флобер учит вас глядеть на истину и не отворачиваться, узрев последствия; наряду с Монтенем он учит
11. Что он был садист. Чепуха. Мой клиент был кроток как овечка. Покажите мне хоть одно садистское — даже просто недоброе — деяние за всю его жизнь. Я вам расскажу самое недоброе, что мне о нем известно: как-то раз на светском приеме он отвратительно обращался с женщиной без всякой видимой причины. Когда его спросили почему, он ответил: «Потому что ей может вздуматься войти в мой кабинет». Это худшее, что я знаю про моего клиента. Если не считать случая в Египте, когда он попытался переспать с проституткой, не вылечившись от сифилиса. Это несколько нечестно, признаю. Но у него ничего не вышло: девушка, следуя обычным предосторожностям своего ремесла, захотела его осмотреть, а после отказа прогнала.
Конечно, он читал де Сада. А какой образованный французский писатель его не читал? Я думаю, он и сейчас популярен среди парижских интеллектуалов. Мой клиент сказал братьям Гонкурам: «Сад — самая забавная чушь из того, что мне встречалась». Он хранил некоторые жутковатые сувениры, это правда; он любил рассказывать ужасы; в его ранних трудах есть леденящие душу пассажи. Но вы утверждаете, что у него было «садистское воображение»? Я в замешательстве. Вы уточняете: «Саламбо» содержит сцены жестокого насилия. Я отвечаю: вы считаете, такого не происходило? Вы что, думаете, древний мир был весь розовые лепестки, игра на лютне и толстые бочонки меда, запечатанные медвежьим жиром?
11а. Что в его книгах убивают множество животных. Да, он не Уолт Дисней. Его интересовала жестокость, я согласен. Его интересовало все. Не только де Сад, Нерон тоже. Но послушайте, что он о них говорит: «Эти чудовища объясняют мне историю». Ему в этот момент, спешу добавить, целых семнадцать лет. Позвольте привести еще одну цитату: «Я люблю побежденных, но я также люблю и победителей». Он пытается, как я уже говорил, быть китайцем в той же мере, что и французом. В Ливорно происходит землетрясение: Флобер не издает криков жалости. Этих жертв ему жалко точно так же, как рабов, которые умерли сотни лет назад, вращая жернова на службе какого-нибудь тирана. Вы шокированы? Это называется «историческое воображение». Это называется — быть гражданином, причем не просто мира, а всех эпох. Это Флобер описал как «братство в Боге со всем живущим, с жирафом и крокодилом так же, как с человеком». Это называется быть писателем.
12. Что он отвратительно обращался с женщинами. Женщины его обожали. Он любил их общество, они отвечали ему взаимностью; он был галантен и куртуазен; он с ними спал. Он просто не хотел на них жениться. Грех ли это? Возможно, некоторые из его сексуальных пристрастий целиком и полностью коренились в привычках его времени и круга — но в этом случае кто из знаменитостей XIX века избежит порки? По крайней мере, он стоял за честность в сексуальных делах — поэтому предпочитал проституток гризеткам. Эта честность обходилась ему дороже, чем обошлось бы лицемерие, и случай с Луизой Коле тому свидетельство. Когда он говорил ей правду, это звучало жестоко. Но она ведь была несносна, правда? (Позвольте мне ответить на свой же вопрос. Я думаю, она была несносна, хотя, конечно, мы слышим об их отношениях только из уст Гюстава. Возможно, кому-нибудь следует написать ее мемуар; в самом деле, почему бы не реконструировать версию Луизы Коле? Да я и сам мог бы этим заняться. Решено.)