Поправка курса
Шрифт:
И наказал. Всех троих.
Через пять минут они на коленях уползли назад, в трактир, крича «Слава Японии! Слава Японии».
Так они до завтрашнего вечера кричать будут.
Шеф, конечно, не приветствует применение практических магик, утверждая, что с магией каждый дурак успеха добьётся. С другой стороны, что проку в магии, если её вовсе не применять? Нет, тут тот случай, когда она, магия, вполне уместна. Так я Шефу и скажу. Если спросит.
— Одевацца, господина хорошая, — сказал я совсем уже замерзшему прохожему. Тот поспешил облачиться.
— Вы… Вы
— Банзай, — ответил я, и удалился.
Теперь по столице прокатится слух о таинственном самурае, спасшем русского титулярного советника от русских же головорезов. И о головорезах, уверовавших в Японию настолько, что те стали славить нашего врага прямо в лицо нашим патриотам. И, возможно, полиции.
Кто ж этот самурай? Уж не Черный ли Злодей?
И люди устремятся в электротеатр, а там билеты давно распроданы. Но — ура-ура! Завтра суворинская типография отпечатает первый выпуск романа-фельетона «Ветка Сакуры на Невском Проспекте», о невероятных приключениях русского офицера с крейсера «Варяг» Ивана Петрова и японского самурая Буракуву Ирана, посланного в Санкт-Петербург с секретным предписанием — тогда посмотрим. То есть почитаем. Или сначала почитаем, а потом посмотрим.
Постепенно я выбрался в места воистину столичные — с электрическим освещением, с чистой публикой и с дюжими полицейскими, следящими за соблюдением общественного порядка. А совсем рядом, хорошо, пусть не совсем, но рядом — кипят возмущенные инстинкты. И надолго ли хватит бравых полицейский с шашками в ножнах и револьверами в кобурах, когда вдруг на Невский выйдут тысячи и тысячи заклейменных проклятием рабов? Граф Артеньев вооружил семейство револьверами. Но смогут ли дамы, гимназисты и почтенные надворные советники стрелять в людей?
Об этом я подумаю завтра.
А сегодня отдохну и развеюсь. Заслужил. Ну, я так считаю — заслужил.
Прогулка по Невскому — чем не отдых? Тут, верно, во множестве прекрасных блондинок и брюнеток, но — зима, не очень-то и разберешь.
И потому я особо и не разгулялся. Да и время поджимало. Я выбрал конку — отчасти и как аттракцион. Любопытно же. Хотя трамвай лучше — тот, дореволюционный трамвай, когда запрещалось набиваться под завязку и выше, ехать пьяным, плеваться и осквернять воздух, зрение и слух.
Но и на конке все вели себя благовоспитанно. Кланялись дамам. Не шумели. Заплатив пятачок, сумму не слишком большую, но и не совсем ничтожную, человек сознавал, что он звучит гордо. Столица!
Ну да, скорость движения невелика, но и через сто лет, когда под капотом автомобиля будет сто или даже двести лошадиных сил, здесь, на Невском, она будет не больше. Количество губит качество.
Я сошел у Полицейского моста, и двинулся к дому Котомина, ныне Пастухова. В ресторан «Альберт».
Здесь время от времени собиралось «Общество любителей древних литератур». И сегодня как раз нужный день.
В отличие от Москвы с её славянофильским «Обществом любителей древней письменности», здесь верх брали западники, преимущественно латинисты. Власти, по гимназической памяти считая латинский и древнегреческий языки оплотом правильного
Москва простодушна. Если люди хотят выпить и закусить, они идут в ресторан в полной уверенности, что никто не углядит ничего постыдного, что выпить и закусить есть неотъемлемое право всякого человека. Петербуржцы не то. Им совестно просто так выпивать и закусывать. Они непременно обряжают совместную трапезу в белые одежды: мы не просто собрались, а по важному делу. Поговорить о мировых экономических проблемах, о том, как помочь детям Амазонии, или вот как сейчас — о древней литературе. Ну, а под важный разговор можно и закусить, потому что иначе и с голоду умрёшь, всё в делах да в делах…
Сегодня Общество собралось для того, чтобы послушать доклад профессора Валенберга о книге папы Сильвестра Второго «Подлинные и мнимые реликвии», обнаруженной совершенно неожиданно среди бумаг недавно скончавшегося Мойше Мошковского, директора Центральной Иудейской библиотеке в Варшаве.
И решили пригласить меня.
Я пригласился.
Почему бы и нет? Тем более, что с Гербертом Аврилакским я даже был знаком, хоть и не близко.
И вот любители древних литератур числом дюжина собрались в Особом Кабинете ресторана и при пустых столах (присутствовала только зельтерская вода) мы слушали доклад, читаемый профессором на средневековой латыни, языке Саксона Грамматика, Фомы Аквинского и, конечно, Сильвестра Второго.
Нет, ничего нового я для себя не открыл, хотя Герберт на малом материале сумел познать истину. Как писал один мой добрый знакомый, «по одной капле воды человек, умеющий мыслить логически, может сделать вывод о возможности существования Атлантического океана или Ниагарского водопада, даже если он не видал ни того, ни другого и никогда о них не слыхал». Так и Герберт, имея в своем распоряжении один лишь Гвоздь Креста Господня, и то не подлинный, сумел сделать вывод о свойствах реликвий настоящих. «Реликвия говорит за себя сама, не оставляя ни малейших сомнений. Там, где есть место сомнениям — нет места реликвии», сказал он мне много веков назад, а потом записал в свою книгу. По сегодняшним меркам — брошюру в пять тысяч слов.
После доклада последовало обсуждение. Приветствовалась латынь, но можно было и по-русски, по-французски и по-немецки. Да по любому можно.
Высказывались дельные предложения — взять, к примеру, все копья Лонгина, положить в ряд и выбрать настоящее. Ведь не могут же они все быть настоящими?
Не могут. Но запросто могут быть ненастоящими. Все, да. И не просто могут, а так оно и есть. Почему? Потому что я знаю, где находится настоящее копьё.
Но этого я, конечно, не сказал. Ещё и потому, что копье это совсем не то, что о нём воображают современные мистики. Оно вовсе не даёт власти над миром своим фактом присутствия, скорее, оно даёт чувство власти над миром. А это совсем другое. Но и этого я не сказал.