Поправка курса
Шрифт:
Немножко развязно, а так хорошо. Ценят Чехова в Ялте. Как не ценить.
А я «Вишнёвого сада» не видел ни разу. Не пришлось. Ни в своём времени, ни во времена иные. Да я и не театрал ни разу. Не до театров, когда бегаешь под пулями врагов. Ну, или наоборот.
Пока пуль нет, но и театр поблизости отсутствует. В Ялте нет своей труппы. Иногда бывают гастролеры, но не в феврале же.
Пора.
Вышел. Ай, хорошо! Извозчик-то дожидается. Иной, мнительный человек подумал бы, что за ним следят. А я и не думаю, я знаю. Ялта тесно соседствует
Дом был недалеко, минут двадцать ходьбы, но покупателю приходить пешком несолидно. Хотя данный дом я точно не куплю. Но нужно делать вид. Иначе сразу вопросы — почему этот дом? Почему не осмотрел другие? Почему то, почему сё?
И я говорил с хозяином, московским венерологом. Доктор Бронштейн продает этот дом, поскольку строил его больше для дочери, а та возьми и переберись в Париж. И ей нужны деньги — этого доктор не сказал, я догадался. Революция требует денег. И ещё, и ещё, и ещё.
Дом я осмотрел. Поверхностно, конечно. Хороший дом. И сад осмотрел, хотя смотреть сад в феврале дело странное, и сам доктор постоянно говорил, что летом сад прекрасен.
Потом поговорили о цене, иначе было бы странно. Я сделал карточное лицо — непроницаемое и бесстрастное, но так, чтобы хозяин понял, что для меня дороговато.
И мы распрощались.
После чего я решил, что на сегодня довольно. Смотреть два дома в день для серьезного человека невместно. Я должен подумать, посомневаться, прикинуть финансы, объёмы предстоящих затрат, словом, вести себя как подобает солидному человеку, располагающими средствами относительно крупными, но не безграничными.
Одарив извозчика полтинником сверх меры, я поднялся к себе. Вот тут-то бы и посмотреть знаменитый МХТ, а — не получится. Москва далеко.
В томике, что я купил в «Избушке», пьес не было. Были только рассказы. Короткие. С короткими рассказами я, пожалуй, справлюсь. Поодиночке. Один, потом ещё один. Неспешно.
Но сначала нужно пообедать. Иначе опять возникнут вопросы: почему не ест? Подозрительно. Очень.
И я спустился в ресторан гостиницы. Пообедать
Ресторан скорее добротный, нежели роскошный. Но всё основательно.
Заказав то, что обыкновенно заказывают отставные капитаны с капиталом хорошим, но не чрезмерным, я стал ждать.
Начало века, жизнь нетороплива. Никакой «быстрой еды» порядочные люди не признают и относятся к ней подозрительно.
Официант принес нельму и маленький графинчик водки. Разминочка, так сказать. Для возбуждения аппетита. Им, понимаешь, аппетит сначала возбуждать нужно! Не знаете вы, господа хорошие, своего будущего. Не пройдет и пятнадцати лет, как вы не нельму — ржавую селедку будете за чудо почитать. И не белоголовку пить, не столовое вино двадцать один, а дикую сивуху —
Не знаете.
И не нужно.
Вдруг да удастся чуть-чуть сбить руку, держащую калейдоскоп? Тогда картинка изменится. Немного.
Грезы о будущем были прерваны купцом, что сегодня поселился во «Франции». Он шёл по залу, на две трети пустому и вглядывался в обедающих, словно искал знакомца. Искал, но не находил. Человек молодой, лет двадцати пяти, одет с иголочки, но по повадке видно провинциала.
Подойдя к моему столику он остановился и с надеждой спросил:
— Простите великодушно, но не будете ли вы господином Основским? Сергеем Сергеевичем Основским?
— Нет, не буду. Я Магель, Петр Александрович Магель. Ни разу не Основский.
— Ох, извините. Позвольте рекомендоваться. Валерий Николаевич Никитин, ну, знаете, может быть, «Никитин и сын», наш чай везде пьют.
— Так вы тот самый Никитин?
— Я сын.
— Присаживайтесь, — предложил я. Вид Никитина-сына был таков, что я немедленно пододвинул к нему графин и закуску. — Прошу вас.
— Благодарствую, — он отодвинул стул, присел, но к графину не прикоснулся. — Дал батюшке слово не пить более одной рюмки в день.
— И выпили на пароходе?
— Да, я с непривычки волновался. В первый раз по морю плыл. По реке привычно, и берег рядом, если что, доплыть можно. А море, оно такое… Большое море, — он оглянулся, точно боялся, что море хлынет в окна «Франции».
Но не хлынуло.
— Нет, я, пожалуй, пойду. Только не пойму никак. Мне письмо передали, в номер. Вернее, записку в конверте. «По делу, которое вас беспокоит, я имею верные сведения. Спуститесь в ресторан, и мы поговорим. Основский Сергей Сергеевич». Вот я и спустился. И где мне его искать? И откуда он знает о моем деле? Я ведь только-только приехал, и никому ничего не рассказывал.
— Возможно, что он ничего и не знает, предполагаемый Основский.
— Но ведь пишет…
— Такую записку любому можно написать. Он же не указывает, что за дело. У нас у каждого свое дело.
— Но зачем? Глупая шутка или…
— Или кому-то понадобилось, чтобы вы спустились вниз.
— Но, опять не пойму, зачем?
— Посмотреть на вас. Посмотреть на ваши вещи в номере.
— Вы считаете? Но ничего особо ценного я в номере не оставил. Правда… Извините, я вас покину, — и он вскочил и поспешил к выходу. Проверить номер, конечно. Целы ли вещички.
Странный человек. И странное происшествие. Пятница, тринадцатое. Суеверные люди в такой день дома сидят, постятся, Псалтырь читают. Но это в России тринадцатое, а в Европе уже двадцать шестое. Европейцам легче.
Тут подали луковый суп, и я перестал отвлекаться на пустяки. Что мне Никитин? Что я Никитину? Два человека в чужом городе. Пока чужом. Ну да, я его приветил. Водку предложил. От всей широты баронской души. И в результате узнал нечто необычное: странная записка от незнакомца.