Поправка курса
Шрифт:
Затем с Булькой зашли к Синани. Поговорили об электрификации Ялты. Электростанция в Ялте есть, на угле. Новенькая. Паровая. На семьсот лошадиных сил. То есть около пятисот киловатт. Но, конечно, нужно ещё. И я два месяца назад основал Товарищество с ограниченной ответственностью «ЭЛЯ». Эля — это не женское имя, а ЭЛектрификация Ялты. Планы — построить электростанции на ветру. Ветряки то есть. Я уже и землю прикупил, за городом, в шести верстах от побережья. Холмы, они дешёвые. Первая очередь общей мощностью в те же пятьсот киловатт. По моим расчетам — а они дьявольски верны! — электростанция окупится за пять лет. И нашёл человека,
Ничего, обнадёжил я Исаака Абрамовича. Уже скоро!
Так мы говорили о том, о сём, и вдруг лицо Синани стало не то, чтобы напуганным, но — напряженным.
— Добрый день, добрый день, Ольга Леонардовна.
В магазин вошла статная дама позднебальзаковских лет.
— Здравствуйте, Исаак Абрамович. Мне сказали, что здесь я могу найти барона Магеля.
— Можете, — признал Синани. — Барон Магель — Ольга Леонардовна Книппер.
Я поклонился.
— Ах, господин барон, скажите, скажите, где же он? — воскликнула Книппер несколько наигранно.
— Кто он, сударыня?
— Антон Павлович, конечно.
— Господин Чехов, полагаю, сейчас в Италии.
— Но зачем? Почему он уехал?
— Насколько мне известно, он задумал написать новую пьесу, и для этого решил переменить обстановку. На время.
— И где же он в Италии?
— Не знаю.
— Как не знаете?
— Ну откуда мне знать, сударыня?
— Ведь это вы, господин барон, увезли его в Италию!
— Антон Павлович не невеста, чтобы его увозить. Он сам решил уехать, а поскольку я отправлялся в Неаполь и в моем распоряжении была яхта, я и предложил ему каюту. Заодно и наблюдал его в дороге.
— А потом, в Неаполе…
— Здоровье Чехова в дороге не вызывало никаких сомнений, и в Неаполе мы расстались. У меня были свои дела, а у господина Чехова, как я полагаю, свои. Знаю, он планировал снять виллу на несколько месяцев, но снял ли, и где снял — мне неведомо.
— Но как вы могли оставить его, больного, беспомощного, одного в чужой стране?
— Оставить? Одного? Больного и беспомощного? Я? — при необходимости и я могу изобразить благородное негодование.
— Я не это имела в виду — сбавила тон Книппер.
— Сейчас он здоров, полон сил, энергии и планов. И, думаю, он не одинок, — я не стал расшифровывать понятие «не одинок». Госпожа Книппер дама взрослая, должна понимать, что такое «не одинок».
— Но у вас есть хотя бы его адрес? — спустя несколько секунд спросила она.
— Нет. Я же говорю, мы расстались в Неаполе. Если у господина Чехова возникнет необходимость, он мне напишет. Ялта, Дом Роз, барону Магелю. А мне его адрес — зачем?
— Он нужен мне.
— Полагаю, и ваш адрес ему известен тоже, не так ли? И он, устроившись, непременно вам напишет, — я хотел добавить «если захочет», но счёл, что это просто неуместно. Что мне Гекуба?
— Исаак Абрамович, если всё же вы узнаете адрес Антона Павловича, дайте мне знать, пожалуйста. Я завтра же возвращаюсь в Москву… — Ольга Леонардовна более меня не замечала. Я для неё стал неодушевлённой вещью. Мебелью.
— Разумеется, Ольга Леонардовна, непременно, сразу сообщу…
Госпожа
Булька всем видом выражал готовность гулять дальше.
И мы погуляли. Долго и счастливо. Вдали от госпожи Книппер и её проблем.
Ну да, для актрисы одно дело быть женой первого драматурга Империи, а совсем другое — быть покинутой женой первого драматурга Империи. С новой силой пойдут интриги, сплетни, начнут обходить ролями, придираться — или будет казаться, что обходят и придираются. Но где ж ты была раньше, голубушка, в те годы, когда Чехов медленно, но верно умирал в Ялте? «Ах, ты пела? Это дело…»
Но, однако, это действительно меня не касается. Совершенно.
Пройдя вёрст десять мы с Булькой, усталые но довольные, вернулись в Дом Роз. У ворот стояла бричка Альтшуллера. После того, как и Чехов, и девочка Надя исцелились, Исаак Наумович стал нарасхват, и ему пришлось обзавестись собственным выездом. Парой гнедых.
И в гостиной они меня ждали. Не гнедые, а Исаак Наумович и его пациент. Альтшуллер мог заходить ко мне запросто, Мустафа это знал и всегда раскрывал перед ним двери.
— Вот, Петр Александрович, господин Рабушинский попросил свидания с вами, и я взял на себя смелость пригласить его сюда.
Господин Рабушинский был нездоров. Очень нездоров. На вид не лучше Чехова в его самый сложный период.
— Как вы желаете получить от меня деньги? — сразу перешел к сути он.
— Вы делаете безусловное невозвращаемое пожертвование. Один миллион — товариществу «Электрификация Ялты» и сто тысяч — детской санатории «Надежда». Как только это будет выполнено, мы начнём лечение.
— Какие у меня гарантии?
— Никаких, — пожал плечами я. — Я беру деньги не за результат, а за работу. Не навязываюсь.
— Но на что я могу надеяться?
— На выздоровление. Месяц вы проведете здесь, в лечебном флигеле. Под наблюдением доктора Альтшуллера. И выйдете здоровым. Дальнейшее будет зависеть только от вас.
— Что — дальнейшее?
— Всё — дальнейшее.
И Рабушинский согласился.
Все соглашаются.
Авторское отступлениеРентгеновские аппараты в описываемое время далеки от совершенства. Мощность катодной трубки была невелика, что удлиняло время экспозиции при рентгенографии (о рентгеноскопии поначалу не было и речи). Потому применялись фотопластины высокой чувствительности, которые нужно было готовить непосредственно перед исследованием: они быстро теряли свои свойства и хранению не подлежали. После сеанса рентгенографии фотопластины проявляли, фиксировали и контактным способом делали отпечатки уже на обычную фотобумагу. Затем изображение смывали, пуская серебро в повторный оборот химическим путём. И так снова и снова. Стоимость рентгеновского аппарата фирмы Сименс, в зависимости от комплектации, начиналась от двух с половиной тысяч рублей. До революции существовали проекты постройки ветряных электростанций на холмах Крыма, но экономическая потребность в том была невелика из-за незначительности крымской промышленности и, как следствие, отсутствию крупных инвесторов. Киловатт-час в то время в Ялте стоил полтора рубля. Так что электростанция на энергии ветра — «дело архиполезное».