Попкорн
Шрифт:
УЭЙН
Кровь засохла, киска. Кровь быстро засыхает, потому что она сворачивается. И знаешь что, милая? Если бы кровь не сворачивалась, ты могла бы умереть от одного-единственного укола булавкой.
СКАУТ
Я знаю, Уэйн.
УЭЙН
И ты бы тогда была гомофобкой. Так это называется.
СКАУТ
Гомофоб, дорогой, — это тот, кто выражает неодобрение по поводу сексуальных сношений между людьми одного пола. Думаю, ты спутал гомофобию с гемофилией.
Резкий переход с дальнего плана к крупному. Выражение лица Уэйна меняется с одного на другое, как
Скаут крупным планом, с деланной улыбкой на лице.
Крупный план ее дрожащей руки.
Оба в кадре.
УЭЙН
(С нескрываемой угрозой)
Неужели?
СКАУТ
(Делая жалкую попытку казаться естественной)
Да, дорогой.
УЭЙН
Неужели?
СКАУТ
(На этот раз с дрожью)
Думаю, да, дорогой.
Стремительный рывок, и Уэйн уже сжимает шею Скаут одной рукой, а другую, откинув автомат, заносит для удара.
УЭЙН
А как называют женщину, которая много треплет языком? Телка с разбитой губой, вот как!
Уэйн сталкивает Скаут на пол. Она кричит.
СКАУТ
Не надо! Уэйн, пожалуйста, не надо!
Уэйн спрыгивает с дивана и коленями придавливает Скаут к полу. Он снова сжимает ее шею и готовится ударить. Крупным планом — пальцы Уэйна, впившиеся в шею девушки.
Камера движется от пальцев Уэйна к шее Скаут, переходя на крупный план ее лица. Рот Скаут беспомощно хватает воздух, а глаза полны немого ужаса и мольбы.
Точка зрения Скаут: прямо над ней — неотрывно следящее, искаженное гневом лицо Уэйна.
УЭЙН
По-твоему, я дурак, радость моя? Так ты считаешь? Может, давай посмотрим, как у тебя кровь сворачивается?
Скаут в ужасе кричит.
Оба в кадре. Уэйн сидит на теле Скаут. Кажется, что он вот-вот нанесет удар. Вместо этого он страстно целует ее. Секундой позже Скаут отвечает на поцелуй и обхватывает Уэйна руками.
СКАУТ
Милый, ты меня напугал.
УЭЙН
Знаю, сладкая моя. Мне нравится тебя пугать, потому что когда тебе страшно, ты похожа на маленькую взъерошенную птичку.
Напряжение в сцене нарастает. Уэйн вытягивается в струнку и покрывает тело Скаут поцелуями, двигаясь по направлению сверху вниз.
УЭЙН
(Между поцелуями)
Ты хотела бы жить в таком доме, родная?
СКАУТ
Ну да, конечно… Как будто мне когда-нибудь представится возможность!..
УЭЙН
Ну, сейчас мы в этом доме, так ведь? И наверняка у них огромная кровать там наверху. Под самыми облаками…
Уэйн начинает расстегивать платье Скаут.
УЭЙН
Как ты, малыш, на это смотришь? Пойдем пошумим наверху?
Скаут высвобождается и садится.
СКАУТ
Я ничего такого в чужой постели делать не буду, Уэйн… Еще подхватим СПИД или другую какую-нибудь заразу…
УЭЙН
СПИД через простыни не передается.
СКАУТ
А если они грязные, а если что-то на них попало…
УЭЙН
Сладкая
СКАУТ
Мы не…
(Говорит по слогам)
…тра-ха-ем-ся, мы занимаемся любовью. И не важно, где и как — пусть хоть в уборной грязной забегаловки — мы все равно занимаемся любовью, а если нет, то, значит, всему конец, потому что я ни с кем не трахаюсь.
Уэйн придвигается к Скаут. Оба в кадре.
УЭЙН
Ты права, моя сладкая. Я все понял. Но скоро взорвусь, если мы сейчас же не приступим и я как следует не от… занимаюсь с тобой любовью. Так что давай, малыш, пойдем наверх.
Уэйн притягивает Скаут к себе. Сопротивление девушки ослабевает. Его губы теперь у самого ее уха. Оба в кадре.
УЭЙН
Давай устроим себе праздник, малыш. Думаю, у них там водяной матрас, и зеркало на потолке, и все такое… И знаешь что, малыш? Если уж ты попадешься ко мне в руки, я тебя не отпущу, даже для того чтобы взять стодолларовую бумажку или ящик пива.
СКАУТ
О Уэйн, когда ты такой милый, я просто не могу сказать тебе «нет».
УЭЙН
Вот и не надо, сладкая моя.
Панорамный план. Уэйн поднимается и набрасывает на плечо целую коллекцию оружия. Затем берет Скаут на руки. Камера задерживается на несколько мгновений на внушительных мускулах Уэйна. Он выносит Скаут из комнаты.
Глава четырнадцатая
Проследовав за Брюсом в холл его шикарного голливудского дома, Брук сразу обратила внимание на то, как чувствуется в интерьере рука дизайнера-профессионала. Красивый, но совершенно безликий, дом был полон огромных белых диванов, столов из стекла и металла и полок с немногочисленными, но драгоценными предметами искусства. Все это напоминало огромный и жутко дорогой отель. Брук была в восторге.
На самом деле в последние два-три года Брюс был так занят, а восхождение к славе — так стремительно, что времени на обустройство личной жизни у него совсем не оставалось. Он так и не продал свою старую квартирку на Мелроуз-авеню, и в ней хранились его плакаты с портретами кинозвезд и прочая дребедень вроде лазерного пистолета из «Звездных войн». Все это валялось там без всякой надобности, и Брюс подумывал о том, что, может, однажды возьмет да и перевезет старый хлам в новое жилище, вернув индивидуальность собственному миру. Но пока он был вполне доволен тем, что мог за деньги получить стиль жизни, соответствующий его нынешнему положению. Фарра, теперь уже без пяти минут бывшая жена Брюса, когда-то создавала ему некое подобие личной жизни, но, устав от брака с ненормальным, двинутым на почве работы и кино, ушла, забрав с собой большую часть вещей (которые все равно были ее вещами) и четырнадцатилетнюю дочь.