Поперечный элемент
Шрифт:
На деревню опускались сумерки, и девушка постучалась в крайний от дороги дом. Черные глаза смотрели доверчиво и смиренно, когда навстречу ей вышла хозяйка.
Как оказалось, на заимке неподалеку случился пожар. Ася, так звали путницу, чудом спаслась, а остальные домочадцы – нет. Погорело и все хозяйство – дом, скот, пасека. Ася рассказывала и плакала, размазывая слезы по чумазому лицу.
До ближайшего поселения от их заимки было не больше двадцати верст, но обессиленная девушка шла целый день. Глава семьи, Иван, припомнил, что рано утром ветер доносил запахи
Иван, нахмурив брови, тяжко вздыхал. Жалко деваху, но у самих вон шестеро ребятишек. Приютить ее – означало еще один голодный рот. Впереди зима, и никто не знает, как все обернется в этот год.
– Я всё понимаю, под одну крышу не прошусь, да и нахлебницей мне быть зазорно. Мне бы сараюшку какую, чтобы было где спать, да работу – любую, я с любой справлюсь.
– Помоги умыться, Авдотья, раны омой, да уложи гостью, – кивнул он жене. – Утро вечера мудренее.
Утром гудела вся деревня. Бабы судачили и качали головами, мужики хмурились. Но проблема Аси решилась сама собой. После выгона скота на выпаса к Авдотье прибежала соседка.
– Пятачиха! Гляжу, ведро с огурцами третий день на крыльце нетронутое, пошла до неё, а она лежит! Думала, крякнула, ан нет, лежит, глазами водит, мычит, не шевелится!
– Допилась чумичка! – ахнула Авдотья.
Так и определили Асю сиделкой-приживалкой в дом к Пятачихе. Очень скоро даже в разговорах между собой бабы стали звать сироту ласково Асенькой. Ловко и шустро справлялась с работой Асенька. Только за утро успевала и дров наколоть, и обед приготовить, и к колодцу за водой сбегать. Без дела не сидела. Перестирала все Пятачихино тряпье, на отмытых окнах появились занавески. Дочиста убралась во дворе, до последней травинки выполола огород. В доме стало гораздо уютнее, исчезли слои пыли, запахло едой.
Дважды в день хрупкая Асенька выносила Пятачиху на крыльцо дышать воздухом. Жители деревни еще ни разу не видели запойную бабу такой опрятной и причесанной. Асенька садилась рядом и разговаривала с хозяйкой дома или пела, при этом рукодельничая. То ткала из лыка лукошко, то вязала веник, то платала какие-то вещи. Всегда была занята.
Пятачиха не держала ни скот, ни домашнюю птицу, и соседские хозяйки, жалея работящую сиротку, стали носить ей яйца, молоко, масло. Асенька поначалу смущалась, не хотела брать подаяния, но со временем стала с радостью принимать съестное. Старалась отблагодарить добрых людей – предметами рукоделия или посильной помощью. Мечтала, что весной обзаведется цыплятами.
Повадился к Асеньке Павел ходить, молодой парнишка с соседней улицы. То дров вызовется наколоть, то крыльцо придет чинить, то, глядишь, забор подделывает. Ася застенчиво тупилась и краснела каждый раз, как находила в калитке цветы. Но от подтруниваний подружек отмахивалась: мол, некогда ей миловаться, дел невпроворот.
Наступил декабрь, и начались странности. Однажды, когда выпало много снега, девчата пошли строить горку для зимних забав, и, увидав во дворе Асеньку, кликнули ее с собой. Асенька глаза на них подняла, в ужасе вскрикнула, попятилась, крестясь и что-то шепча
Троица, не добившись объяснений, отправилась в путь. Всю дорогу весело обсуждали чудачку, хихикали, не умолкали. Назад воротились не все. Одна из них упала в колодец. Пока подняли шумиху, пока за мужиками сбегали, пока сообразили что да как… Да и не успели бы, разбилась она.
После этого случая молва пошла по деревне. С опаской и недоверием начали к Асеньке относиться. Некоторые и вовсе здороваться перестали. А сама сирота замкнулась, при встрече с людьми стыдливо глаза опускала, в гости ни к кому не ходила. Только Паша по-прежнему навещал ее. Но в одночасье отвернулся и он.
А случилось это так. В один из вечеров, управившись по хозяйству, парень заторопился к дому Пятачихи. На улице давно стемнело, и он переживал: как бы Асенька спать не легла.
Маленькое окошко теплилось тусклым коричневым светом. Первая дверь была не заперта. Павел ворвался в сени, затем постучал, потому что так полагается, но от нетерпения не стал ждать разрешения войти.
Керосиновая лампа мерцала неясно и сбивчиво. Тени, растревоженные огнем, сумбурно и неистово метались по стене. В углу возле печки, низко склонившись, Асенька штопала половик.
– Ася, айда со мной к Терентьевым, у Сашки сын родился, Толик с баяном придёт, – весело начал парень, но осекся, когда девушка подняла голову.
Это был не обычный теплый, искрящийся и задорный взор Асеньки. Черные глаза смотрели безучастно и отрешенно куда-то за Пашу, словно бы сквозь него. Пылающие огоньки от лампы гарцевали в этих глазах, но таилось во взгляде что-то студеное, липкое, пробирающее до мурашек. Стало знобко.
Механически продолжая орудовать иголкой, спокойно, даже равнодушно проговорила:
– Любаша тятеньку привела, не отпущает. Спеши, Паша. Авось, поспеешь.
Стылым хладом отдались ее слова внутри. Парень попятился, спиной обнаружил дверь, потом еще одну, и лишь очутившись на крыльце, опомнился и что есть мочи бросился к дому.
– Батька! – заорал он с порога. – Батька где? – кинулся к перепуганной матери.
– Телёнка пошел поить, – растерянно и встревожено ответила она. – Ужо воротиться должон. Да что стряслось? – крикнула вдогонку, но сын, выхватив лампу из ее рук, выбежал из хаты.
В сарае, на входе в коровник, лежал отец. Неживой.
А Любашей, как сразу понял Паша, была его четырехлетняя сестра, скончавшаяся два года назад от воспаления легких.
С тех пор Пятачихин дом все жители деревни стали обходить стороной. Никто не хотел знаться с черной ведьмой. Если проходили мимо – крестились, молитвы шептали.
А по весне назрел бунт.
– Сколько ж можно нам на своей же земле бояться? – кричали бабы.
– Сжечь ведьму! – предлагали.
– И Пятачиху давнёхонько не видать, она её с месяц как не выносит. Небось, та и померла ужо! – сомневались.