Поп
Шрифт:
— Ах ты, оказия какая, — сокрушенно пробормотал отец Александр, теребя свою красивую бороду, светло-русую, украшенную благородными седыми опушками.
Дочь Моисея стояла поодаль возле кладбищенской ограды, издалека — очень даже русская девушка среди русского пейзажа с погостом и церковью, березами и осинами. Увидев в священнике замешательство, Моисей кликнул ее:
— Что же ты там стоишь, Хава! Иди, батечка поговорит с тобой.
— Не надо, лучше я к ней подойду, — отстранил отец Александр Моисея и добавил: — С глазу на глаз.
Он подошел к Хаве и бодро начал с ней беседу, уговаривая:
— Ты должна осознавать, дева, что сей поступок
— Я осознаю, батюшка, — хлопала она в ответ длинными и пушистыми ресницами.
— До конца ли? ведь только подумай, какое горе ты принесешь родителям и сестрам своим, отрекаясь от их веры и принимая лучезарный свет Православия!
— Но ведь и сказано в писании, что оставь родителей своих и приди ко Христу, и что помеха ближние человеку.
— Это сказано, я не спорю. Но учти, что Православие накладывает на человека величайший груз ответственности. Сейчас, в вере народа своего, ты ответственна только за ближних, и за дальних. Так только за своих единоплеменников, а так — за все народа мира. Осознаешь ли?
— Да, батюшка. Я сознательно хочу принять веру в Христа, и ничто меня не остановит!
Моисей послушно стоял у крыльца и вглядывался в фигуры дочери и священника, пытаясь понять, куда склоняются чаши весов. Отец Александр продолжал беседовать с девушкой, и так и сяк уговаривая ее основательно все взвесить. Он совершал такие жесты, что со стороны можно было подумать, будто он гонит от себя девушку. Наконец, та даже перестала с ним спорить, покорно выслушивая.
— Господь простит тебя, если ты останешься при своих и будешь доброй, нежной матерью, ласковою женой, честной соседкой, если никому не причинишь зла в своей жизни. Господь простит, что ты будешь тайной христианкою. Но если ты примешь таинство крещения и будешь худой христианкою, тебе уж не будет прощения. Иной и у нас думает: «Я крещеный, стало быть, уже спасенный», а оно далеко не так. Крепко задумайся над моими словами и не спеши. Обещаешь еще раз все взвесить?
Девушка долго молчала, потом устало произнесла:
— Теперь обещаю. Подумаю. Может, оно и верно...
И так она это сказала, что отец Александр вдруг испугался силы своей же проповеди и с лукавой улыбкой добавил:
— Ну а уж коли не передумаешь, я лично тебя и окрещу. Хава это ведь Ева по-нашему? Будешь Евой, в честь прародительницы рода человеческого.
Она подняла ресницы и вмиг все поняла, засияла радостной улыбкой.
— Ну, иди к папаше своему, — сказал священник и добавил громко, для Моисея: — Крепко подумай, дева!
3.
В ту же ночь она ему приснилась. Увидев отец Александр во сне, будто эта дочь Моисея сидит в лучах солнца на подоконнике и говорит:
— Ты думал, я муха? А я не просто муха. Я — война.
4.
На другой день было воскресенье, чудесное солнечное утро, пели петухи, мычали коровы, блеяли овцы и козы, звенели ведра, раздавались бодрые голоса, у отца Александра было особо хорошее настроение. По пути в храм он заметил приехавшего на побывку солдата:
— О! Раб Божий Кирилл воин на побывку прибыл. Добро пожаловать в храм!
— Вот еще! Я только на кладбище. К отцу на могилу...
— И напрасно! Нынче день всех святых. А также и твой праздник. Двух Кириллов — Кирилла Александрийского и Кирилла Белоезерского.
— У вас, попов, каждый день праздники, — засмеялся Кирюха и поспешил на погост.
— Эх!
Он и так всегда прекрасно исповедовал и читал проповеди, а сегодня и вовсе был в ударе. Сам себе удивлялся, до чего хорошо. Один прихожанин исповедовался ему в том, что не чувствует любви к супруге, что она злит его и все делает не так.
— Это, конечно, грех, — отвечал ему отец Александр. — Но я скажу по секрету, сам иной раз до того свою Алевтину ненавижу, просто от самого себя деваться некуда. Но потом подумаю: ведь она — мой точильный камень, я об нее затачиваюсь. И если бы она время от времени не была такая плохая, разве я стал бы такой хороший? Господь дает нам жен подчас строптивых, дабы в нас воспитывались твердость и смирение. Дает нам жен чаще всего совсем непохожих на нас. Вот взять хотя бы меня и мою Алевтину Андреевну. Я худён, строен, подтянут. Она — округла и полновата. Взглянуть на нас со стороны, я — единица, она — ноль. Но вместе мы образуем десяточку. Без меня, без единицы, она была бы ноль. Но я и без нее, без нуля, оставался бы всего лишь единичкой.
На проповеди он говорил о смехе и унынии:
— Я замечаю, в последнее время многие стали смеяться друг над другом. Иначе говоря, зубоскалить. Один другого и так, и сяк высмеивает. Всякий чрезмерный смех кончается слезами. Даже есть такая народная примета. Смеялся ли наш Спаситель? Написана бездна католических трактатов, доказывающих, что Он не мог смеяться. Это нелепо. Ведь Он жил, как все люди, в человечьем облике, а, стало быть, должен был и смеяться, когда Ему бывало весело. Только представим себе, как он сидит на свадьбе в Канне Галилейской и не смеется, когда все вокруг веселятся и хохочут. Нет, конечно, и Он не сидел человеком в футляре, смеялся. Но то, что Он не зубоскалил и не высмеивал других людей, сие несомненно. Давайте же и мы, дорогие братья и сестры, укрощать в себе этот грех глумливого пересмеивания. Над кем зубоскалишь, таковым сам будешь! Другая же крайность — уныние. Что и говорить, много бед свалилось на наш народ в последнее время. Многие потеряли родных и близких, подчас несущих незаслуженное наказание. Но вспомним Иова многострадального, сколько он претерпел, а все не унывал. Каких детишек вы больше всего любите? Скучных и всегда обиженных? Или же веселых? Конечно, вторых. Бывает, шлепнешь такого по удобному месту, а он только: «Мало попало!» Его лупят, а он хохочет. И таких мы больше обожаем, чем унылых. Так же и Господь! Ну, возлюбленные мои, целуйте крест, с праздником, и ступайте с Богом!
Но и во время службы, и читая проповедь, отец Александр чувствовал, что в храме нарастает некая тревога, а прихожанин, латыш Янис, в православном крещении, стало быть, Иван, сказал отцу Александру:
— Батюшка, пришло сообщение, что германские войска наступают по всей границе.
— Как наступают? — не понял отец Александр. — Почему?
— Так что... как бы сказать... объявили войну.
Переоблачаясь, собираясь и складывая вещи, отец Александр старался не думать о тревожном известии, да и какая может быть война, если у Советского Союза с Германией заключен полноценный мирный договор. Причастников в тот день было много, Святых Даров почти не осталось, и отец Александр радовался, что сколько людей возвращено к таинству святого Причастия. Но после службы радость его омрачилась — слушали радио, и там грозно говорилось о том, что война идет по всем приграничным территориям, и это не сон и не шутки.