POP3
Шрифт:
Как ваш старый генерал, кстати? 8-)
Добрый день, дорогой Аркадий! Кривые велосипеды готовятся к бою. Атака, вероятно, будет психической, подобной той, которую практиковали железноголовые немцы? Надеюсь, Ваш мастер помог Вам досчитаться звезд. Не говоря уже о петухах, задумчиво на них глядящих и изредка издающих свое извечное многострадальное кукареку. В голове у меня шумят водопады. Слабеющими пальцами извлекаю из клавиатуры музыку свинцового типографского шрифта. Только что разговаривала
Милая Рита, как вы там? Мне совсем не нравится ваше настроение. Я вас нежно люблю, и вовсе не хочу, чтобы вы кисли 8-) Не надо. Вы замечательная, просто — > > > > и так далее. Внятен ли я?
Да ладно, что там настроение! А у меня что? Вот так…
Добрый день, милейший Аркадий! Дорога по направлению к Кэмбрии, несомненно, была похожа на Военно-Грузинскую. И к тому же нескончаемые рассказы В. о Нагорном Карабахе, в котором он побывал: «то тут, то там — танк, а нам надо найти его брата, а его перевели на другой пост, и мы едем в ночи и вокруг — ничего. Женщина продает абрикосы. Мужа ее убили азербайджанцы, и правительство выделило ей три абрикосовых дерева. Остановились в деревне. Крестьянин. Корова. Вокруг — никого, ничего. „Как же ты живешь?“ — „Живу хорошо. Вот у меня два сына, корова. На следующий год жена, Бог дай, родит, и я приобрету вторую корову. И будет еще лучше, чем сейчас“».
У В. есть даже пожизненные права на вожденье машины в России, он сказал, что мечтает повидать Петербург. Но нет, В., в следующий раз… Оторванная половина билета и пепел.
Только у самого горизонта медленно двигалась крохотная фигурка всадника.
— Это почтальон… — Вздохнула Мари.
— Но почему ты вздыхаешь? — Участливо спросила тетушка.
— Не спрашивайте! Ах, не спрашивайте…
Милая Рита,
очень рад, что вы вынырнули из небезызвестного fog'a! Это поистине чудесно. Но, прошу вас, не забывайтесь с такой страстью над газетами, равно как и над пресловутой целебной тоской по России — ломаный грош всему этому цена в базарный день.
Слову Россия мое воображение (или же пускай память) незамедлительно откликается видом размокшей газеты в луже (название ее прочесть крайне затруднительно, к тому же теперь я все более уверяюсь, что мне его не узнать вовек), а также первыми бесснежными сумерками в декабре, а затем, безо всякого на то повода, на свет извлекается уже совершенно уму непостижимая вещь — подшивка иллюстраций из «огоньков» (Васильев, избы, пасмурная весна… словом, живопись). На этом — все. В остальном же это слово остается лишь орудийной лексемой в различного рода повествованиях. Подозреваю, что именно по этой причине многого не понимаю из того, что слышу или читаю. С чем, отмечу, давно смирился.
С другой стороны вполне возможно предположить, что в ком-то, живущем в «России», неожиданно пробуждается «целебная» тоска по ней же… (Бог мой, спросите, что же делать? В доме ни одной сигареты… вот она, «целебная» тоска — придется рыскать по сусекам… погодите минуту, Рита, да?).
Сигарет не нашел, но нашел трубочный табак, поэтому принялся готовить кофе, чашка с
Кстати, вороны демонтировали гнездо напротив. Вероятно, вид Левкина с огромной рогаткой на балконе, — в его последний приезд, — в самом деле их впечатлил.
Однако позвольте, душа моя, отвлечься от темы «России» и перебраться к вопросам, которые вы мне задали.
…о вашей затее относительно James Lee Byars. Я слышу о нем впервые, но то, что вы мне в нескольких слова о нем поведали, признаться меня сокрушило. Конечно же, надо написать, непременно написать, ведь в его проектах возможно ощутить бесконечную одержимость некой истиной, которая, как и подобает истине, неуклонно ускользает, обращаясь на миг в сияние очередного проекта.
Чем-то он напомнил мне Вагинова (помните, коллекции ногтей?) — эту совершеннейше неизъяснимую меланхолию параллакса.
Однако, речь ведь шла вовсе не о статьях, — эссе, вот, думается, наиболее приемлемый термин или поименование «жанра», в котором в меру «отваги» пишущего возникает головокружение неустанного перехода, поскольку зачастую мотивации оказываются ложными и речь, к примеру, идет вовсе не о диковинных африканских огурцах или втором доказательстве существования Бога, но о странном отсвете воспоминания, не имеющего, казалось бы, никаких оснований и предпосылок.
Хотя… это вероятно относится не только к эссе. Но совлечение, вернее, диффузия так называемой «интеллектуальной» и «глубинной» памяти порой обескураживает более, чем самая хитроумная интрига. Недавно я потерял зажигалку. Мне ее жаль.
Между тем, «конгресс», посвященный Вагинову, был напрочь лишен какой бы то ни было интриги, как, впрочем, многого другого. Неожиданно «спокойное» вступление А. Скидана (все же я позволил себе после него несколько беглых замечаний, однако боюсь, что остался не только не «понятым», но и не услышанным, вопреки тому, что хотелось всего-навсего внятности, прояснения предложенных положений…) было продолжено «биографическим барокко» еще одного поэта, а затем совершенно out of the left field Д. Голынко-Вольфсон предложил «сравнение» Вагинова и Малевича.
Чего я уже не слышал, поскольку спускался по лестнице за тем, чтобы отправиться в ближайший магазин с вином.
И тем не менее, какие-то соображения касательно очевидного неприятия (или же приятия, тем не менее не такого, какое меня бы устраивало) Вагинова у меня стали постепенно появляться и, если Бог даст время, я попытаюсь их набросать… в чем, разумеется, не испытываю уверенности.
Замечу походя, что строки нетоскопа ведут себя вполне пристойно. 8-)
Был необыкновенно рад вашему письму, не пропадайте.
В поисках сигарет забрался в сумку, где обнаружил цветную бумагу, в которой была обернута переданная вами коробка с ручкой… смешно, оказывается, она там пребывала все это время.
PS. На ТВ совсем сдурели, окончательно — произносят молох вместо молох (фильм Сокурова — кажется, «Один день гитлера»?). Меж тем я снова заинтересовался историей Annanerbe — core of SS. Действительно, «азербайджанские сказки»… Гарагаш, помните? Одни брови.