Понимай

Чан Тед

В этом случае я подвергаюсь риску — любому, от нового щипка и до смертельного нападения. В качестве предосторожности я немедленно уезжаю. Разумеется, если бы этот человек был явно вражде­бен, я уже был бы мертв. То, что он послал весть, значит, что он хочет поиграть. Мне надо поставить себя в равные с ним условия: скрыть свое местона­хождение, определить, кто он, а потом попытаться связаться с ним.

Город я выбираю наудачу: Мемфис. Я отклю­чаю экран, одеваюсь, собираю сумку и беру весь аварийный запас наличности.

* * *

В гостинице в Мемфисе я начинаю работать с терминалом дейтанет. Прежде всего я маршрутизи­рую свои действия через несколько фальшивых тер­миналов: для рутинного полицейского прослежива­ния мои запросы будут исходить с разных термина­лов по всему штату Юта. Военная разведка могла бы проследить их до терминала в Хьюстоне, про­следить же до Мемфиса было бы задачей даже для меня. Сигнальная программа в Хьюстоне даст мне знать, если кто-то проследит мой путь туда.

Сколько следов к своей личности стер мой близ­нец? Не имея всех файлов ФСИЛ, я начну с файлов курьерских служб разных городов, ища доставку из ФСИЛ в больницы за время исследований гормона «К». Потом проверю все случаи мозговых травм за это время, и будет, с чего начать.

Если даже какая-то подобная информация ос­талась, ценность ее невелика. Куда существеннее будет исследовать картину инвестиций — найти сле­ды усиленного разума. Но на это уйдет время.

Его зовут Рейнольдс. Он из Феникса, и раннее его развитие шло параллельно с моим. Третью инъ­екцию он получил шесть месяцев и четыре дня тому назад, что дает ему фору в пятнадцать дней. Он не стирал никаких очевидных записей — ждет, чтобы я его нашел. По моей оценке, он пребывает в закритическом состоянии уже двенадцать дней, вдвое дольше меня.

Теперь я знаю его систему инвестиций, но ра­зыскать Рейнольдса — задача для Геркулеса. Я просматриваю журналы использования терминалов дейтанет в поисках учетных записей, куда он проникал. У меня на терминале высвечиваются двенад­цать строк. Я пользуюсь клавиатурами для одной руки и ларингофоном и потому могу работать сразу над тремя запросами. В основном мое тело непод­вижно; во избежание усталости я регулирую крово­ток до должного уровня, включаю регулярное со­кращение и расслабление мышц и удаление молоч­ной кислоты. Воспринимая все видимые данные, изучая мелодию по нотам, я ищу центр дрожания паутины.

Проходят часы. Мы оба сканируем гигабайты данных, кружа друг возле друга.

Он в Филадельфии. И ждет моего приезда.

На заляпанном грязью такси я еду к Рейнольдсу. Судя по тому, к каким базам данных он обра­щался, Рейнольдс интересовался использованием генной модификации микроорганизмов для пере­работки токсических отходов, инерциальными ло­вушками для термоядерной реакции и подсозна­тельным рассеиванием информации в обществе и различных структурах. Он собирается спасти мир, защитить его от него самого. И потому его мнение обо мне неблагоприятно.

Я не проявил интереса к внешнему миру, не проводил никаких исследований для помощи нормалам. Никто из нас не сможет переубедить друго­го. Для меня мир не имеет значения по сравнению

с моими целями, а он не может допустить, чтобы усиленный разум работал чисто ради собственного интереса. Мои планы по созданию связей «разум — компьютер» отзовутся в мире гигантским эхом, вы­звав реакцию правительств или народов, которая помешает его планам. Как гласит пословица, если я не решение, значит, я проблема.

Если бы мы были членами общества людей с усиленным разумом, природа человеческого взаи­модействия имела бы иной порядок. Но в суще­ствующем обществе мы неизбежно станем тяжелы­ми танками, которые последствиями действий нор-малов могут пренебречь. Будь мы даже в двенадца­ти тысячах миль друг от друга, мы не могли бы друг друга не замечать. Необходимо решение.

Мы оба обошлись без нескольких раундов игры. Есть тысяча способов, которыми мы могли бы по­пытаться убить друг друга, — от нанесения нейротоксина на дверную ручку до организации точеч­ного удара с военного спутника. Мы оба могли бы обшаривать физическое пространство и дейтанет в поисках мириадов возможностей и ставить ловуш­ки на пути поиска друг друга. Но ни один из нас ничего такого не сделал, не чувствовал необходи­мости к этому прибегать. Простая бесконечная ре­грессия пересмотра и обдумывания отвергла подоб­ные способы. Решающими станут те приготовле­ния, которые мы не можем предсказать.

Такси останавливается, я расплачиваюсь и иду в дом. Электрический замок отпирается передо мной сам. Я снимаю пальто и поднимаюсь на четыре пролета.

Дверь в квартиру Рейнольдса уже открыта. Я вхожу в гостиную и слышу гиперускоренную поли­фонию из цифрового синтезатора. Очевидно, при­бор сделан Рейнольдсом: звуки модулированы не­слышимо для обычных ушей, и даже я не могу найти в них систему. Выть может, эксперимент с музыкой высокой информационной плотности.

В комнате большое вращающееся кресло, спин­кой ко мне. Рейнольдса не видно, а телесные эма­нации он снизил до коматозного уровня. Я неявно открываю свое присутствие и то, что я его узнал.

<Рейнольдс.>

Ответ:

<Греко.>

Медленно и плавно поворачивается кресло. Он улыбается и глушит стоящий .рядом синтезатор. Удовлетворение.

<Рад познакомиться.>

Мы для общения используем фрагменты языка тела нормалов — сокращенная версия естественно­го языка. Каждая фраза занимает десятые доли се­кунды. Я выражаю сожаление:

<Очень жаль, что мы должны встречаться как враги.>

Грустное согласие, потом гипотеза:

«Совершенно верно. Представь, как могли бы мы переменить мир, действуя в согласии. Два уси­ленных разума— такая упущенная возможность. >

Это правда. Совместные действия дали бы куда больше, чем мы можем достичь каждый в отдельно­сти. Любое взаимодействие было бы невероятно плодотворным — какая радость была бы просто вести дискуссию с кем-то, чья быстрота не уступает моей, кто может предложить идею, для меня но­вую, кто может услышать те же мелодии, что и я. И он желает того-же. Нам обоим больно думать, что один из нас не выйдет из этой комнаты живым.