Помпа
Шрифт:
Девочек-школьниц в сарае работало человек пять. Остальные поехали на грузовике за очередной порцией веток шелковицы — прожорливые черви обедали пять-шесть раз в сутки.
Черви шуршали и шуршали в зелёных листьях, девочки щебетали и щебетали, обсуждая всё на свете: последние деревенские новости, свои покупки, новые фильмы в клубе, вечер танцев...
Вошла бригадирша тётя Клава.
На её полном широком лице сияла улыбка. Девчонки стали приставать: что случилось? Тётя Клава отмахивалась, но молчала недолго. И рассказала: одну из юных её помощниц правление совхоза решило премировать за отличную работу путёвкой в санаторий на южный берег Крыма.
Вы, конечно, догадались, что этой счастливицей оказалась Галина,
ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
В изюмовский медпункт из дома Лукьяненок прилетел гонец, Шурец-Оголец... Встревоженная баба Катя послала его за Жанной. Но той на месте не оказалось — уехала в город получать медикаменты. Шурец с невероятной скоростью, поскольку в скважине работала помпа, воротился и доложил:
— Нету её.
— Кого? — простонала с кровати полыхающая заревом Юлька.
— Жанны. Докторши.
— Не хочу я докторши! Не хочу Жанны! — Юлька спряталась под простыню.—Слышите, баба Катя?.,
Старушка недовольно и подозрительно покачала головой. Вот грех тоже... Надо же совета спросить?
В глубине души баба Катя не очень-то волновалась: во-первых, она заставила Юльку смерить температуру, а Шурца посмотреть градусник. Тридцать шесть и семь — жару нет. Во-вторых, баба Катя уже имела опыт с появлением подобных Юлькиным красных волдырей на соседских ребятишках. Но всё-таки лучше показать девочку «медицине».
И Шурец снова, проверив усердно поливавшую огород бабушки Авдотьи помпочку, по приказу бабы Кати унёсся из дома. На окошке медпункта он прилепил слюнями бумажку с печатными буквами: «ЖАНА ПРИХОДИ ЛУКЬЯНЕНКО П ЗАБОЛЕ...» Буква «П» означала Юльку. Шурец по привычке назвал её Помпой. А конца дописать просто места не хватило.
После этого уже по собственной инициативе он побежал в сарай за Галей. Тотчас в сарае раздался девичий хор:
— Иди, ступай, мы докормим! Юлька-Помпа захворала! Ступай шибче... Иди!..
И Галюха немедля припустила за братишкой к дому.
В Юлькиной комнате было спокойно. Негромко и не спеша, как ручеёк по мелкой гальке, журчал ровный голос бабы Кати. Она что-то рассказывала. Галя прислонилась к притолоке и стала слушать.
— Ты ляжь, прикройся; не ровён час, застудишься. Разъяснить тебе, с чего её так, не по-нашему, по-чужому прозвали — Жанной? Не от гордости. И не для того, чтобы людям пыль в глаза пустить — вот-де имя какое заковыристое придумали! Все имена хороши, были бы человеку понятны. Наши, русские, само собой, сердцу ближе... А случилось всё так...
Галя увидела в щёлку, что баба Катя пересела ближе к Юльке, в ногах кровати, сложила на коленях натруженные руки.
Историю, которую их бабушка собиралась поведать сестре, Галя знала наизусть. И всё равно слушала не дыша.
— Тогда тебя на свете ещё не было, А я, старая, хорошо помню. Было время страшное. Было, быльём поросло, да кто его перенёс, вовек не забудет. Одно слово — война! Что удивилась? И Крым под фашистом был, как и другие наши страдательные земли... И здесь, в Изюмовке, вражины стояли. Да... Вот и стали они в тот страшный год девушек наших себе в Германию угонять. Жанниной матери в это время годков... восемнадцать было,
Баба Катя замолчала, и в комнате стало совсем тихо, только будильник монотонно тикал на комоде.
— Жанночки нашей мать — девушка из себя видная, толковая была,— мерно продолжала баба Катя.— Звали её Анюта. В этом самом Магдебуре попала она в лагерь. Кон-це-тра-ционный назывался чи как. Народу там было согнато — страшно сказать! С наших земель и с других стран, конечно. Да ты меня слушаешь? Не заснула?
— Слушаю, я слушаю, баба Катя,— горячим шёпотом отозвалась Юлька.
— Да... Поделили они, значит, в лагере девушек— кого на хозяев работать, батрачить по-старому, кого лес валить, кого уголь под землёй копать. Хорошей жизни ни у одной не было; что и говорить: враги кругом, чужбина... Жанны мать к лесорубам попала.
И что ты думаешь? Повстречалась она там с одним парубком, парнем, стало быть, не нашего происхождения, из страны Франции. Звали парня Жан. Имя французское. Хороший был человек, чудесный. По-нашему Жан — всё равно что Иван. Сколько же они с Аннушкой горя хлебнули, пока в лагере за проволокой сидели да голодных-холодных под конвоем лес их пилить гоняли,— словами не описать. Только молодые были, силёнки в них хоть и таяли, а жизнь сберегли. Короче тебе скажу: как стали наши войска фашиста гнать, как пошли на него стеной, удалось тем заключённым из города Магдебура в лагере побег устроить. Сколько-то человек погибли, навеки в проклятой земле остались, а сколько-то прорвались. И среди них наша изюмовская Анюта да дружок её верный, не покинувший, тот французский парень. Когда-нибудь тебе Жанна, дай срок, фотокарточку мамы своей с ним покажет... Да. Пробирались они долгие дни, страшные дни и попали на его родину. Ну-ка, который ей главный город, знаешь?—совсем другим, не напевным, как в сказке, а бойким голосом спросила баба Катя.
— Париж,— прошептала Юлька.
— Верно. А в Париже тоже фашисты ещё стояли. Жан с Анютой оттудова быстренько убрались, только с отцом его повидались. И стали — не скажу точно где — партизанить.
— Как то есть партизанить?
— А так: винтовку за плечи, одёжу-обужу потеплей, в горах где-то засели — у них во Франции горы поболе нашего Агармыша — и давай врага окаянного вылавливать! Покуда всей горькой смертоубийственной войне конец не пришёл и мир по всему миру не объявили! Тогда Анюта наша со своим Жаном повенчалась. У них это по-другому, конечно, называется. Расписались, словом. Вот как Петруша наш теперь скоро с Жанной заявление подадут, чтобы расписываться...
— А они разве будут подавать? Правда, баба Катя? Вы точно знаете?
— Дело молодое! И ты им тоже, девочка, счастья большого, вечного пожелай. От всего своего сердца...
Галя замерла за дверью. Юлька лежала спокойно. И баба Катя — тихая, тихая, всё-то она подмечала своими выцветшими от долгой жизни, мудрыми глазами!— заговорила снова:
— Поженились Анюта с Жаном, значит. И родилась у них вскорости дочь-крохотулька. Её по отцу Жанной и нарекли. Поняла теперь, откудова у ней имя такое, ласточка моя?