Помор
Шрифт:
— Ой, и Фёдор Труфанович тута, а я, старая, и не приметила… В Ла-Роке они, обеи. Ага!
Развернув коней, друзья поскакали к Ла-Роке. Настроение у Чуги прыгало под стать конскому топу — то вверх, счастьем балуя, то вниз, страша и пугая.
Путь до ранчи был долог — вёрст двадцать, но и кони были хороши — на всю дорогу часа два ушло.
Сердце Фёдорово забилось, стоило показаться устью Ла-Роки. Дома!
По холмам, щипля травку, бродили коровы. Бакер, согнувшись в седле, лениво объезжал стадо.
Повернувшись
— Та шоб я сдох! Хозяин! Обойдите всю эту Калифорнию — не найдёте человека, шоб радовался за вас, как я это делаю! Даже ваша мама бы отдохнула!
— Помолчи, Фима, — натужно улыбнулся Чуга.
— Та вы шо?! У меня нету время, шобы сидеть здесь целый день за помолчать!
— Наталья где?
— Дома, а то где ж? Туточки!
— А Лизавета Михайловна?
— Обратно тут! Сёмку лечит.
— А что с ним?
— Я вас умоляю, хозяин, ви же знаете за Сёму: он, если не сломает, так уронит — и как раз таки не помимо пальца, а на самый ноготь!
Не обращая внимания на болтовню одессита, Фёдор направил коня к каньону.
Баня уже стояла, полностью выведенная под крышу из чажной черепицы, рядом размещались конюшня, амбар и барак-кажим.
Сердце у Чуги забухало — он увидел Наталью. Девушка подметала крыльцо перед баней.
Фёдор спешился. Нетвёрдыми шагами приблизился, позвал севшим голосом:
— Наталья…
Коломина сильно вздрогнула, развернулась… Застонав, она бросилась к Чуге, тиская его, теребя, плача, целуя.
— Феденька… Феденька, родимый… Вернулся…
Чуя, что и у самого глаза на мокром месте, Фёдор сказал девушке на ушко:
— Посмотри, маленькая, кто тут ещё к тебе.
Наталья оглянулась, кулачками вытерла заплаканные глаза и охнула:
— Папенька!
Савва Кузьмич не сдержал слёз, они у него текли по щекам, но Седой Бобёр улыбался, бормоча смешные ласковости утерянной и вновь обретённой дочери. А тут и жена подоспела, за сердце хватаясь, и вот уже все втроём обнялись да ревут, но не от горя — от радости.
— …Ларедо пропал в тот же день, — тихонько рассказывала Наталья, сидя на завалинке и прижимаясь к Фёдору. — Князь с близняшками собрал всех бакеров — и давай Гонтовых людишек гонять! Ранчу Мэта разорили и пожгли, сейчас там сеньор Мартинес обживается.
— Вернулся, значит?
— Ага! Дядя его в Сан-Франциско встретил, ну и рассказал обо всём… А твои бакеры самые смелые были. Страху на всю банду нагнали! И дружные они — видишь, не бросили тебя. Денег нет, а совесть есть…
— Я расплачусь с ними завтра же. Выдам по пятьсот долларов каждому.
— А не много?
— Они заработали. И заслужили. А кажим кто строил?
— А все! Хороший обычай есть у «бостонцев», «постройка амбара»
— Скоро я тут дом возведу, — негромко сказал Фёдор. — Асиенду по камешку разберём и тут выстроим. В два этажа, с балконом, и чтоб веранда вокруг. Мебели накупим и посуды, а печи изразцами выложим…
— А колечко мне купишь?
— Ну а как же. С бриллиантиком.
— Чай, дорого…
— Ты мне куда дороже.
— Правда?
— Правда…
Было уже темно, из открытых дверей кажима доносились храп и сонное бормотание. Чету Коломиных уложили вместе с бакерами, за занавесочкой, а Танух ушёл куда-то, сказавшись занятым.
— Спать пора, — сказал Чуга.
— Пора…
— Давай в бане ляжем?
— Давай… А ты приставать ко мне будешь?
— Обязательно. Али нельзя?
— Ну ты же всё равно женишься на мне?
— А как же!
— Ну вот… А свадьба только осенью. Так долго ждать…
Чуга встал, одновременно сгребая Наталью в охапку.
— Миленькая моя…
— Это ты миленький…
Минула ровно одна неделя, пошла другая. Федор затеял дом строить. Дон Гомес прислал знакомых мексиканцев-каменщиков — и загрохотали подводы, гружённые тёсаным камнем с «асиенды Касса-де-Ла-Рока», потащились телеги с красной черепицей.
Бакеры всей толпой съездили в Форт-Росс, принарядились, ну и обмыли покупки. Куда ж без этого? Пётр Степанович утащил Коломина к себе на ранчу, погутарить «по-стариковски», Наталья навещала беременную Марьяну, а Чуга решил объехать свои владения.
Тут-то его и повстречал сеньор Мартинес, осанистый кабальеро.
— Сеньор Чуга, — сказал он, не пряча тревоги, — пренеприятнейшие известия! Гонт и Шейн бежали из тюрьмы в Эль-Пасо!
— Вот как? — нахмурился Фёдор.
— Сам видел их портреты на плакатах в Форт-Россе. Оба разыскиваются, а за голову Гонта, живого или мёртвого, пять тысяч долларов обещаны!
— Дорого они дерьмо оценили.
— Вы уж поосторожнее…
— Не волнуйтесь, сеньор. Если что, разбогатею на пять тысяч золотом!
Оседлав вороного, Чуга не забыл проверить револьверы — он купил, по старой памяти, парочку «смит-вессонов» русского производства.
Фёдор ехал неторопливо, позволяя коню самому выбирать дорогу. Он любовался лугами и перелесками, стадами его коров, мирно пасущихся на его пастбищах, дышал, щурился под солнцем, жил.
Тревога кольнула его уже на обратном пути. Миновав хижину, выстроенную бакерами на дальней границе ранчи, Чуга выехал на лужок, и тут его словно дежавю посетило — упоминал как-то Туренин такое мудрёное слово.