Помоги себе сам

Перед рассветом, когда небо еще было черным и звезды только слегка поблекли, старец вышел из пещеры, служившей ему жилищем. Преклонив колени на плите, отшлифованной тысячами прикосновений, он предался молитве. Молился он истово и самозабвенно, то распластываясь всем своим высохшим телом на камне, то протягивая тощие, трясущиеся руки к небу. Острый, заросший редкой седой щетиной подбородок судорожно вздрагивал, дрожащие губы беззвучно шептали слова молитвы. Из

провалившихся глазниц по иссеченному морщинами пергаменту щек скатывались слезы.

Отшельник жил в пещере, запрятанной среди безмолвных скал, уже много десятков лет. Он уже не помнил мир, который покинул когда-то. Вся вселенная ограничивалась в его сознании десятью шагами от пещеры, служившей ему убежищем в непогоду, до родника, дававшего ему воду. Бесконечными самоистязаниями он превратил свое тело в скелет, обтянутый высушенной на солнце кожей. Вся его жизнь состояла из бесконечной череды молитв и самопогружений.

Среди людей отшельник был известен под именем святого Уко. Даже самые древние старики не помнили, когда он поселился в здешних горах. Поговаривали, будто жил он здесь всегда, с того самого дня, когда остроконечные пики, пронзив земную твердь, взметнулись к облакам.

Из самых дальних провинций бескрайнего мира, отовсюду, куда достигала слава о нем, приходили к святому люди. Были среди них и такие, кто только ради того, чтобы увидеть старца, проделывали долгий и небезопасный путь по морю.

Старик закончил молиться, когда солнце уже опиралось на скальные зубцы. С трудом поднявшись на ноги, он посмотрел в сторону, откуда приходили люди. Он долго щурил слезящиеся глаза, но так и не увидел крошечную фигурку человека, пробирающегося по единственной, почти непроходимой тропе. Растерев по скулам слезы, выступившие из-под воспаленных век, отшельник удалился в пещеру и там, улегшись на тонкую подстилку из старой гнилой соломы, безжизненно вытянув руки вдоль тела, погрузился в транс, сближавший его с богом и походивший на смерть.

В полдень путник подошел к пещере. Упав на колени, он подполз к молитвенной плите святого Уко и припал к ней пылающей щекой. Только после этого он снял с плеча котомку и, не решаясь войти в пещеру, чтобы не потревожить старца, присел в тени, отбрасываемой скалой.

Люди шли к святому Уко, влекомые его славой величайшего из всех когда-либо живших на земле исповедников. Один только святой Уко мог поселить мир и спокойствие в мечущейся, страдающей душе. Невозмутимо выслушивал отшельник самые грязные и безобразные истории человеческого падения. Он делил с кающимися самые страшные их грехи. Отъявленные преступники и негодяи после исповеди у святого Уко становились на путь истинный. Каждый несчастный возвращался от святого Уко, забыв о своих бедах и прегрешениях, возрожденный для новой жизни.

Однажды из-за моря приплыл великий безбожник, первейший из варваров-идолопоклонников. Он пришел к святому Уко для того, чтобы посмеяться над

старцем, надругаться над его праведностью, осквернить его веру и опорочить его бога. Неподвижно и молча слушал старец потоки хулы и злословий, изрыгаемые нечестивцем, а когда тот, изумленный невозмутимым видом отшельника, умолк, святой Уко тяжело поднялся с земли, подошел к варвару и так же, как и всякого раскаявшегося, обнял своими немощными руками, поцеловал в лоб и сказал: «Иди. И забудь все, о чем говорил здесь». И в тот же миг на потрясенного язычника снизошла благодать, и сердце его открылось для прозрения. И поклялся он великому старцу в своей непоколебимой вере в единственного истинного бога. Он вернулся к себе на родину, где начал обращать идолопоклонников в праведную веру, и вскоре принял мученическую смерть от своих бывших единоверцев.

Святой Уко вышел из пещеры, когда снег на вершинах гор стал алым в лучах заходящего солнца. Не замечая пришельца, отшельник опустился на плиту и отдался молитве.

Солнце уже зашло, а молитва еще долго не кончалась.

Наконец святой Уко поднялся на ноги и, увидев человека, пришедшего из-за гор, подошел к нему.

— Говори, — тихо сказал старец.

И человек начал свою исповедь.

Он говорил и чувствовал, как груз, долгие годы не дававший ему разогнуться, становился все легче, как затихала в груди боль, непрестанно терзавшая его сердце.

В неясном свете луны человек видел, как слушавший его старец время от времени кивал головой, но он не мог различить глубоко запавших в темные ямы глазниц глаз отшельника, которые в полумраке, когда не было раздражающего, режущего света солнца, становились необычайно зоркими и теперь пристально следили за движением губ рассказчика.

Исповедь закончилась. Святой Уко некоторое время продолжал вглядываться в лицо исповедовавшегося. Убедившись, что губы у того дрожат уже не от произносимых слов, а от холода и страха, он обнял его своими немощными руками, поцеловал в лоб и сказал:

— Иди. И забудь все, о чем говорил здесь.

Человек бросился к ногам старца, омывая холодные ступни его слезами благодарности.

— Иди! — теперь уже приказал человеку отшельник.

Человек поднялся на ноги и утер слезы.

Уходя, он оставил у входа в пещеру сверток с сушеными фруктами — единственную пищу, которую употреблял отшельник, и единственное подношение, которое принимал он от исповедовавшихся.

Человек уходил вдаль по тропе, а святой Уко долго стоял и смотрел ему вслед.

Две большие черные птицы опустились возле оставленного пришельцем свертка и подняли истошный крик, отнимая друг у друга сушеные плоды.

Святой Уко все так же стоял и смотрел вслед удаляющемуся человеку. Он не обернулся, чтобы отогнать птиц, растаскивающих его еду. Он не слышал их яростной перепалки, сопровождающейся пронзительным хриплым карканьем. Старик был глух.