Поминки
Шрифт:
Я жду весны. Судя по тому, что он мне рассказывает, она не принесет мне ничего особенного. Единственный лозунг, неизменный с самого начала — он не зависит от положения под Тобруком или под Ленинградом, не зависит от накала межпартийной грызни на нашей территории, — борьба. В этом есть что-то ободряющее, последовательное, обнадеживающее. Граф Чиано[31] думает, что в Любляне за каждым окном — засада, в этом он и прав и не прав, потому что не отличает засады от засады, солдата от солдата. Старый циник, хотя и рано, почуял приближение краха.
А
Мефистофель большими шагами ходит по комнате от двери до окна, от окна к двери. У окна он вдруг останавливается и оборачивается, прикрыв черные глаза:
— Демосфена взяли. В Трнове. На каком-то сеновале.
Он оглядывается на мою постель и складывает руки за спиной. Руки у него черные от машинного масла.
— Секретаря районной организации арестовали перед самым собранием — он шел туда. Все говорит за то, что его предал племянник — он за «Стражу».
Я прослеживаю взглядом его беспокойный путь от двери к окну.
— А Люлек?
— Люлека схватили — в карманах у него был мел.
Мефистофель присаживается на край постели и продолжает, глядя в окно:
— Тигр просто вне себя. Демосфен поддерживал связь с каким-то офицером королевской армии. Тот приносил ему сообщения об облавах, револьверы, гранаты, боеприпасы.
— Провокатор?
— Никто ничего не знает.
— А что Тихоход?
— Скалит зубы и печатает листовки.
— Так ты думаешь, что Демосфен…
Мефистофель трясет своей черной головой, точно хочет прогнать назойливую мысль. Оборачивается и смотрит на меня. Глаза его горят ярче, чем обычно.
— Я считаю, грех говорить что-либо определенное.
— А Кассиопея?
— Кассиопея в полном отчаянии. У нее же дети.
— Пока я здесь лежу, я почти ничего не знаю. Мария не рассказывает всего.
— Чем меньше ты знаешь, тем лучше…
— Это так, — взволнованно подтверждаю я, — и все же… все же, как может человек сохранить мужество, если он не знает, что происходит, ему ведь не на что опереться. Мы же не старые подпольщики, которые годами привыкали… Поодиночке мы — ничто. А как дела в гимназии?
— Ничего. Тихоход говорит, что с каждым днем все меньше народу. Католики точат когти. В открытую угрожают доносами.
Мефистофель опять встал и заходил по комнате.
— Когда выздоровеешь, мы переправим тебя. К партизанам. Многие уже ушли. Там сейчас здорово. Раньше был отлив из города, сейчас начался прилив.
— А как твоя жена?
Мефистофель остановился, взглянул на меня и отвернулся к окну.
— Она в Бегуньях. А ребенок — у ее матери, в Камнике.
Мефистофель почему-то долго рассматривает улицу, сады, дома. У дома напротив стоит почтальон с сумкой через плечо и разговаривает с моим отцом.
— Слушай-ка, — говорит через некоторое время Мефистофель, чтобы перебить собственные мысли, — ты знаешь, что убили любовника твоей сестры?
— Я слышал.
— Здесь, у калитки. Кто-то размозжил ему голову. Буквально. Его нашли чуть свет. Я пытался выяснить, но никто не знает, кто и почему
— Этого они от меня не могли скрыть, — бормочу я.
Мефистофель не оборачивается. Я смотрю на его широкую спину и чувствую, он хочет мне что-то сказать, совсем не то, что уже сказал.
— В доме был обыск, нашли какие-то бумаги. Ты не оставлял дома никаких документов? Твой брат арестован.
— Об этом я не знал, — отвечаю я, — но я уверен, что все уничтожил. Это, наверно, бумаги Антона. Он приносил домой четницкие газеты.
Мефистофель обернулся с чуть заметной улыбкой.
— Хорошо бы тебе отсюда перебраться.
А, подумал я, вот в чем дело. Он беспокоится.
— А куда?
— Куда? Если бы я знал! Все явки переполнены. Я сменил легальную квартиру. Я думаю, тебе стоит смотаться не только из-за Карло. Ты же знаешь, каждый день идут облавы и обыски. Всех мужчин увозят в казармы. Всех мало-мальски подозрительных задерживают, отправляют в Италию.
— Я об этом почти ничего не слышал, — говорю я, глотая слюну.
— Знаю, — отвечает Мефистофель. — Мария не хочет тебя волновать.
— Лучше бы она мне все рассказывала.
— В казарме всех проводят мимо окошек, за которыми стоят осведомители. Больше всего боятся какого-то Розмана. Он сбежал от партизан и теперь свирепствует в Любляне.
— А ты там был?
— Два раза. Один раз меня схватили у здания Матицы, другой раз — у Петричка, у меня там было свидание. Сошло благополучно, так как в Любляне никто из местных меня не знает. Тихохода один раз взяли с гранатой. Он спустил ее в штанину — к счастью, он был в шароварах. И его освободили. — Мефистофель улыбнулся: — Теперь, дорогой мой, пошло всерьез. И люди держатся хорошо, хотя предатели успевают немало напакостить.
— Неужели нельзя их ликвидировать?
— Мы не можем устраивать резню. Надо убрать главных.
Мефистофель снова подходит к окну. Почтальон прощается. Отец стоит у парадной двери. Он высох, скрючился. Посреди улицы копошится пестрая курица, которую он зовет Иванкой. Она пытается искупаться в пыли, но пыли еще слишком мало.
— Вот так, — говорит, помолчав, Мефистофель, — у тебя есть время подумать. Мне не хотелось тебя беспокоить, но тебе лучше знать, как обстоят дела. Буржуазия пошла на последний шаг. Они уже не грызутся между собой. Положение крайне сложное. Запрещаются какие бы то ни было самовольные действия. Понимаешь? В случае чего-либо чрезвычайного я пришлю к тебе Тихохода. Он вне подозрений.
Мефистофель повернулся к двери. Я подумал, что он собирается уходить, но он снова подошел ко мне и посмотрел в глаза:
— А как там с этой женщиной, что живет наверху?
— Да никак, — отвечаю я. — А что там может быть?
Он смотрит на меня строго, хочет услышать ясный ответ, но я действительно не понимаю, что ему нужно.
— Когда ты скрывался у нее, ты спал с ней?
Я приподнялся и покраснел. О черт, подумал я, что же ответить?
— Нет, — сказал я, — никогда. Я скрывался в комнате этого самого ее поручика, который был тогда в отпуске.