Поминки

Зупанчич Бено

Тигр указал ему на стул, надел очки и сказал:

— Мне было холодно, поэтому я и залез под одеяло.

Сверчок огляделся.

— У тебя нет печки?

— Нет. Если бы и была печь, все равно нечем топить. А я бы только отвык и простудился.

— Я пришел поговорить насчет Нико, — начал Сверчок, пытаясь понять, с чего это у него такое чувство, будто он просит милостыню.

— Я не люблю возиться с анархически настроенными мальчиками из мелкобуржуазных семей, — спокойно ответил Тигр. — Если уж они мелкобуржуазного происхождения (тут и так возни не

оберешься), так пусть хоть подчиняются дисциплине.

Сверчок поежился. Наверное, от холода.

— Видишь ли, — сказал он, — я его знаю. Он поступил так только для того, чтобы проверить, на что способен. Весной его можно переправить в другое место, а до тех пор ему надо подыскать разумное занятие.

— Занятие, занятие! — нетерпеливо воскликнул Тигр. — Я думаю, у нас дел хватает. Ему даже не придется искать.

— Речь идет не только о деле, но и о том, чтобы не оставлять его в одиночестве. Если бросить его, он может опять что-нибудь выкинуть. Я был у него. Валяется на постели в чужом доме и почитывает романы о море.

— Не лучше ли читать что-нибудь более разумное? Почему ты не дашь ему Сигму или Беера? Вот что ему надо читать.

— Да он это уже читал, — сказал с досадой Сверчок. — Ему надо поручить дело, а не пичкать философией. У него и без того в голове путаница.

— Удивляюсь, — Тигр изумленно приподнялся, и Сверчок увидел, что он одетый, — удивляюсь тому, что ты говоришь. Трудовое и идеологическое воспитание должны идти параллельно.

Он замолчал, потеребил корешок книги, лежавшей перед ним, и добавил:

— Хорошо. Дай ему дело. Ему тогда некогда будет думать о глупостях. Это древнее мудрое солдатское правило. Но чем он может заняться? Полиция его уже разыскивала? Да? Тогда пусть он для начала изменит свою внешность, выкрасит волосы или что-нибудь в этом роде. И не позволяй ему бывать на собраниях, где много народу.

Сверчок отвел глаза от его лица. За толстыми стеклами очков блестели, как две искры, холодные, неумолимые глаза человека, который знает все, а особенно хорошо то, чего он хочет. Рванул ветер. Он пронесся над занесенными снегом крышами, так что заскрежетали плохо подогнанные гвоздики, державшие оконное стекло. По коньку соседней крыши воровато крался рыжий полосатый кот.

— Ладно, Тигр, главное, что ты не возражаешь. Все остальное устроим мы с Мефистофелем. Не беспокойся. По-моему, было бы слишком жестоко бросить его одного.

— Храбрость, — проворчал Тигр, — надо проявлять тоже в соответствии с директивами. На благо революции. Не против ее воли, не без ее ведома, не по своему усмотрению, ибо сознание каждого ограничено определенными рамками. Что толку, если его поймают и вздернут на дыбу в Бельгийской казарме?

— А что толку, — сказал Сверчок, — если схватят меня или тебя и тоже вздернут на дыбу? Почему мы должны верить ему меньше, чем себе?

Тигр не отвечал. Над крышами сгущались первые сумерки. Тигр зажег свет — пятпадцатисвечовую лампочку без абажура. Комнату заполнило неяркое желтоватое свечение. Теперь комната казалась еще более бедной и некрасивой.

Сверчку

стало не по себе.

— Если тебе нужны деньги, — произнес он, поколебавшись, — ты скажи.

Мы знали, что Тигр получает от организации по нескольку лир в день и питается в основном фасолью.

— Нет, — ответил он, заметив движение Сверчка, — я ни в чем не нуждаюсь. Я привык. Мне не до удобств. Меня интересует сущность вещей. Не внешняя оболочка, которая ничего не определяет. И потому я не люблю людей, которые в душе остались мелкими собственниками.

— Мелкие собственники… — Сверчок проглотил этот упрек. — Это стоило бы обсудить. В Любляне мало людей, которые не были бы мелкими собственниками. В Любляне нет крупной промышленности и куда больше студентов, чем рабочих.

— Если бы Нико сказали: «Парень, иди и сожги свой дом, потому что так нужно», он бы, конечно, захотел узнать, почему так нужно, а если бы ему объяснили, ты думаешь, он сжег бы?

— Если бы он что-нибудь и сделал с удовольствием, — засмеялся Сверчок, — то именно это.

— А потом ему было бы до смерти жаль.

— Это неважно.

— Он не имеет права жалеть об этом.

— Ты слишком много хочешь от людей, Тигр.

— Не больше, чем от себя.

Глаза Сверчка блеснули неярким печальным светом. Он откинул волосы со лба и не спеша поднялся.

— До свиданья, Тигр. Мы договорились с тобой. Спасибо. Мне надо зайти к Мефистофелю, если я его застану.

Тигр проводил его взглядом, затем устало прикрыл глаза. Снова лег поудобнее, открыл книгу и стал читать.

Он читал толстую книгу о Парижской коммуне.

Через некоторое время он резко поднялся. Бросил книгу на стол, погасил свет и накинул на плечи одеяло. Подошел вплотную к окну и протер стекло. Темнота обхватывала крыши тысячью цепких щупальцев. Горбатые крыши приниженно прогнулись под неумолимой тяжестью тьмы. Трубы стали словно бы тоньше, голые деревья безуспешно отбивались от навязчивой ночи. В окне под самой крышей зажегся свет. У освещенного окна появилась женщина в сорочке. Она, видимо, подошла к зеркалу и остановилась, подняв руки к волосам. За ее спиной показался мужчина. Он взял ее за локти и нежно привлек к себе. Женщина с живостью обернулась, затем вырвалась и задернула занавеси. Светлый квадрат исчез.

Он прижал лоб к холодному стеклу. Почувствовал, как дужки очков стискивают виски, пошаркал ногой по полу, точно боялся, что он стал скользким или обмерз, и сжал кулаки. «Нет, важно, — сказал он про себя, будто отвечая Сверчку. — Есть, есть нечто большее, чем человек, дом, любовь, дружба. Есть! Есть. Есть?» Он приложил ладонь к ледяному стеклу на уровне лица и начал разговор с самим собой. «Что справедливо? Что? Люди? Человек? Можно ли посылать человека на смерть? Да. Да. Да. Хотя ты этого никогда не сможешь забыть. Кто его может посылать? Когда? С кого начинается это право? С меня? Уже с меня?» Он скользнул рукой по влажному стеклу и обтер мокрую ладонь об одеяло.