Полюшко-поле
Шрифт:
Но на правом фланге появилась новая опасность. Немецкие танкисты, захватив Бориспольский аэродром, принялись яростно обстреливать шоссе. Командир зенитного дивизиона с тревогой доложил Мажирину:
— На каждую пушку осталось по три снаряда. Что делать?
— Подавите огонь танков на Бориспольском аэродроме и присоединяйтесь к нам. Будем обходить город с юга. Сейчас должна появиться наша артиллерия.
Комдив не ошибся: на шоссе послышался громкий цокот подков. Четыре полевых орудия с ходу развернулись на лесной опушке и ударили по немецким танкам.
Мажирин окинул взглядом притихшее поле боя. Из-за синих сосен, словно из морской воды, неуклюжей рыбой вынырнул аэростат. Слегка покачиваясь и лоснясь, он набирал высоту.
— Зенитчики, немедленно сбить!
— Товарищ полковник, у нас на весь дивизион семь снарядов. А вдруг танки снова нагрянут?! Разрешите на черный денек оставить.
— Черный денек уже наступил. Если этот фашистский гад будет следить за нами, то танки обязательно нагрянут.
— Журба! — окликнул командир дивизиона совершенно черного от пыли старшину и указал рукой на аэростат: — Стукни по фашисту!
Старшина не спеша, вразвалку подошел к зенитке. По его команде номерные заняли свои места. Из кустов к пушке поспешили любопытные пехотинцы, но старшина остановил их властным взмахом руки:
— А ну давай, ребята, назад, давай. Здесь не цирковое представление.
Пехотинцы отступили. Старшина целился недолго. Отрывисто ударила зенитка. И от этого одиночного выстрела в небе резко подпрыгнул аэростат. Под его серебристым брюхом брызнула на корзину наблюдателя большая огненная клякса. Аэростат сморщился, потускнел и скомканной тряпкой упал на верхушки сосен.
— Вышибли дух!
— Посыпали перцем фашистскую колбасу, — послышались голоса.
Старшину окружили бойцы и принялись качать.
…Когда первые снаряды разорвались на шоссе и клубы дыма преградили ездовым и водителям путь, движение сразу замерло. Но потом закричали на лошадей и замахали кнутами ездовые. Засигналили автомобили. Забуксовали в кюветах колеса, заскрипели тормоза. Сотни машин и подвод развернулись. Под обстрелом все перемешалось, спуталось и сломя голову помчалось в обратную сторону.
— Ну и карусель! — воскликнул Бугай, с трудом выводя свою «эмку» из бурного автомобильного потока на поляну. Стараясь не потерять из виду комдива, Иван все время посматривал на обочину, где его «хозяин» с адъютантом Коровкиным и тремя штабными офицерами пытались рассосать пробку и как-то наладить движение.
Толпы людей хлынули в лес серо-белыми волнами и теперь растекались по тропкам и просекам. В густой хвое мелькали белые халаты, а над лесом уже низко звенел вражеский воздушный разведчик. Он сбрасывал небольшие бомбы.
«Эх, черт, никакой маскировки, — подумал Бугай со злостью, прислушиваясь к нарастающему гулу. — Грозит, стервятник: «вез-зу»… а тут даже не догадаются снять эти проклятые халаты».
Иван продолжал прислушиваться. «Вез-зу» звенело в небе. Разведчик приближался. Из кустов вылетела испуганная девушка. Белый халат прошуршал у бокового окна. Иван встрепенулся:
— Нина!
— Бежишь, машину бросаешь… трус!
— Я любимую встретил… Понимаешь?! — Иван под вой бомбы перемахнул через окоп. — Ни-на!
Его голос потонул в грохоте разрыва. Иван едва успел прильнуть к старому дубу, как вокруг железными дятлами застучали осколки.
Над головой снова завыла бомба. Он сделал отчаянный прыжок и, крепко схватив девушку за руку, скользнул с ней в ближайший окоп.
— Я тебя сразу узнал…
Земля качнулась. Казалось, совсем близко пролетели какие-то сильно жужжащие лесные жуки. В стенку окопа вонзились три зазубренных осколка.
— Боже мой, если бы моя мама видела все это, — всхлипнула Нина.
— У тебя в руках шприц с иглой, — удивился Иван.
— Да, шприц… — Ее глаза налились слезами. — Ты знаешь, так и хочется себя уколоть иглой. Не дошла ли я уже до галлюцинаций? — Она прижалась к нему, плечи ее вздрогнули.
— Не плачь, не надо, Нина.
— Да как же не плакать… Я не себя жалею. Ты только пойми, как все случилось… Они, эти изверги, подкрались к нашим вагонам… Врачи совершали обход, и совсем нежданно-негаданно — страшный треск, гром, выстрелы. Я глянула в окно: немецкие танки! И тут все, кто мог, бросились в тамбуры, выскочили из вагонов, побежали. А потом — ты, наверно, видел — они давили нас гусеницами и, словно куропаток, расстреливали на выбор. Я бежала по какому-то бесконечному полю и что-то кричала. Не помню что, но кажется: «Милиция, на помощь!» — Она горько усмехнулась и, выпрыснув желтоватую камфору, сняла иглу. — Я с тобой пойду, Ваня. Я сменю шприц на винтовку. Ты же знаешь, я тренировалась в институте, лучше всех наших девочек стреляла.
— Ну кто же тебя одну в окружении оставит? Вместе будем. Ты только сними белый халат, он ни к чему.
Иван с тревожной нежностью посматривал на девушку. В ее больших синих глазах еще отражался испуг. В каштановых волосах торчали колючки, а на левой щеке кровавила ссадина. Он осторожно вытер платком капли крови.
— Если бы мама видела все это… — повторила она.
— Ну, пошли, Нина, пошли, — поторопил он. Она сняла халат и бросила его на дно окопа.
Иван с опаской посмотрел в ту сторону, где в кустах стояла «эмка».
— Жива, старушка, жива! — подходя к машине, радостно воскликнул он. — Даже ни одной царапинки. — Для верности Иван обошел вокруг «эмки» и, осмотрев шины, раздвинул кусты.
После бомбежки на дороге с большим трудом удалось ликвидировать пробку. Добрый десяток грузовиков пришлось сбросить в кюветы, и теперь по узкой серой ленте шоссе двигались зенитные пушки.
По обочине к «эмке» бежал комдив, а за ним громадными сапожищами поднимал пыль адъютант Коровкин. Иван бросился заводить машину, но, к его удивлению, комдив пробежал мимо «эмки».