Полынья

Казанов Борис Михайлович

– Юрка! Придержи бот...

– Не спеши. Еще Катя гладит.

Наконец поднялась Катя. Раскрасневшаяся от глажения, сдувая волосы с круглых щек, она протянула Кутузову большой копытообразный утюг:

– Дарю.

Кутузов застенчиво взял. Направились к выходу. Вдруг она остановилась.

– Что-то ты, Жора, слинял. Не влюбился ли?

– Считай, что женат.

– Скажешь!...

Шлюпка не двигалась с места, так как в ней происходила борьба за Катю. Выясняли, с кем ей сидеть. Данилыч - стар, кровь его не грела. Величко занят рулем. Оставались водолазы. С кем-то из них должна сидеть жена моряка. Ильин имел преимущество: занял хорошее место, с наветренной стороны. К тому

же был женат, хоть и ездил к Эмме. Версия семьянина играла ему на пользу. Только Катя отчего-то не хотела с ним сидеть.

– Катерина, ты посмотри...
– Ильин расстегнул куртку.
– Не Леха, не Леха, но посмотри...

– Что смотреть?

– Потрогай мышцы! Мужчина...

– Знаешь, кто ты?
– И она сказала.

– Прошу не выражаться!
– взвинтился на Юрку Данилыч.

Ильин остолбенел.

– Разве это я? Тебе что, уши заложило?

– Потворствуешь поведением! Правила поведения есть?

Ильин, обозленный, замолчал, понимая, что электрик приставил к нему глаз. Катя перешагнула через банку, сделав наконец выбор.

– Вот Жора - мужчина, - сказала она.
– С ним буду сидеть.

13

Переехав фарватер, где кое-где горели ацетиленовые фонари, нырнули под одеяло тумана, и окружающее расплылось. Теперь буй Экслипс стал обегать сиреной то с левой, то с правой стороны. И в этом свойство тумана, в котором звук распространяется непрямолинейно, Поэтому рулевой должен обладать особым чутьем, чтоб различать подкрадывающиеся шаги волн. Опасны были и бревна, которые выносило из устья реки. Они стояли в воде торчком, утапливаясь при наезде, и выскакивали с такой силой, что могли повредить обшивку. А на взлете зыби, сложившись силой с ней, бревно протыкало днище лодки.

От всего этого и гибли рыбаки.

Суденко почувствовал знакомый страх, начинавшийся перед спасательным рейсом. Приходила не только обеспокоенность за свою жизнь: что вдруг, ни с того ни с сего, влипнет в какую-нибудь переделку. Было боязно просто споткнуться, вывихнуть ногу, простыть. Потому что даже самый обычный насморк мог закрыть дорогу к "Шторму". Уже раскаиваясь, что поехал, придирчиво присмотрелся к Величко как к рулевому. Вел он не так, как Гриппа, по-своему, но был сосредоточен, даже не стал есть бутерброд: кусок хлеба, несколько теплых картофелин с четвертью соленого огурца сверху. Зато Ильин проглотил свою порцию мгновенно и теперь смотрел на Данилыча, который ел до умопомрачения медленно. Наверное, представлял себя в салоне, сидящим во всем великолепии электрических лампочек. Он был в чистой фуфайке, которую недавно зашил, в беретике с хвостиком и с каплей под носом, не умалявшей мудрого выражения его лица, и то появляясь в тумане, то исчезая, если Ильин отводил в сторону фонарь, напоминал пилигрима, выскакивавшего из чертовой шкатулки. А Катя, отказавшись от бутерброда, пригрелась рядом, излучая в покое, несмотря на холод лица и рук, такое тепло, что Суденко тоже начало клонить на сон.

Показались огни каравана, горевшие тускло, словно на керосине. Стоял караван отдельным городом, далеким от земли, и имел свои кварталы и переулки, и был известен каждый его дом. Сейчас течение, как настоящий уборщик, выметало оттуда всякий сор: банки, тряпки, разлитые помои, разорванные письма и фотографии. Стали попадаться разъездные шлюпки, возившие для обмена киноленты, а также шлюпки с моряками, которые ехали в гости. Особенно много шлюпок крутилось возле теплохода "Сакко и Ванцетти", где был танцевальный зал, оркестр. Там была в ходу новая танцевальная игра "Лотерея", опасная для тех, кто танцевал слабо. Такой танцор мог войти с девушкой в круг и без девушки выйти из круга. По-видимому, это и случилось с Ильиным, потерявшим

свою Эмму. Все ребята с "Кристалла" сегодня погорели в "Лотерее". Остался один Вовян, и его решили забрать на обратном пути, после Леши Шарова, который объезжал взрывоопасники. Но до них еще был целый квартал пароходов грузовых, словно танцующих на воде (они делали вокруг якорей плавные круги), - и тут в шлюпке возник разговор. Начал его Ильин, представляя пароход именем знакомой девушки.

– "Зоя Ковалевская", - указал он на длинный транспорт, у которого мачты как срезало туманом.
– С прыщами, но симпатичная! Раз как запустила в меня телефонной трубкой, чуть не сломала аппарат...
– Вгляделся в другое, с массой иллюминаторов у самой воды: - "Галка Логвинова"!
– И процитировал строчку из ее письма: - "Люблю тебя сердцем, а умом не люблю..." - И сам удивился: - Вот любит! Прошлый раз писала: "сердцем", сердцем, а теперь "умом", умом...

– Не обидел?
– воткнул жало Данилыч.

– Галку? Ее обидишь...- И сказал про "Аниру Селибаеву": - Кажется, замуж выходила...

– Однажды встретил в городе, - вспомнил Величко.
– Катит коляску, все лицо в синяках...

– Свадьбы теперь больно скорые пошли, - заметил Данилыч.
– А раньше было ухаживание. Раньше с чем к невесте шли? Приходили - ставили самовар. А вы все праздники водкой испортили...

На этот раз Данилыч всадил свое жало в Ильина не сразу, а медленно, и допек.

– Тебя, Данилыч, если послушать, послушать, - разнервничался Юрка, - то мнений о тебе вначале два: положительное и отрицательное.

– А посля?

– А потом одно: только отрицательное.

Данилыч, обидевшись, приутих. И поделом: развоевался, почуяв власть! На судне он вел себя поскромней.

– Девчонкам плохо на земле, - как бы подытожил сказанное Величко.
– Но еще хуже старикам. Жене выгодно, пока он в море. Придет раз в полгода перетерпит. Отпуск за три года получит - перескрипит. А как уйдет на пенсию, тут все и начинается!..
– Величко разговорился сегодня.
– Мы, дружинники, однажды пошли по вызову: муж избил жену. Приходим: никаких следов побоя нет. Только люстру разбил и на обломках сидит - трезвый, просто старик. По дороге рассказал: не кормит его, живет в отдельной комнате как квартирант. А если сын кого приведет, уходит ночевать на вокзал. Мы тогда отпустили его... Да, плохо старикам!
– опечалился Величко за них.

Данилыч, к кому косвенно относились эти слова, спросил:

– Старикам плохо?

– Плоховато им...

– Старикам хорошо!
– выкрикнул Данилыч, смеясь.

И замолчал. И попробуй пойми, что он имел в виду... Нет, мудр был Данилыч! Только не высовывался своим умом, а метил им изнутри.

Показались взрывоопасники.

Тут были пароходы со взрывчаткой и суда для перевозки газа под давлением, и танкеры, налитые нефтью, где безостановочно работали трюмные насосы, закачивая забортную воду в емкости остудительных колодцев, - от них несло жаром разогретого металла. Все люки на них были закрыты, а вентиляторы имели предохранительные ешетки, и стояли искрогасители на дымовых трубах.

Освещение аккумуляторное - электропроводка была обесточена. А моряки расхаживали в мягкой обуви, подбитой деревянными гвоздями.

Одного из них Ильин окликнул:

– Леха проезжал?

– Ага, проехал.

Второй пожарник, с нефтеналива, вентилировавший трубопровод, тоже махнул:

– Проехал...

Обошли еще несколько судов, слыша дыхание танков, в которых вспухал, распирая палубы, горючий воздух. И наконец попали в точку.

– Только что был, отъехал...

– Куда?