Полярный летчик
Шрифт:
Кажется, всё в порядке. Можно совершить прыжок в небо. Каждый первый полёт опытной машины является рискованным и дерзким.
– Думаю завтра подняться! – сказал лётчик главному конструктору, не уходившему с аэродрома.
– Благословляю! – согласился Поликарпов.
О предстоящем полёте в ОКБ и на заводе узнали все. Начальство распорядилось о том, чтобы в десять утра цеха на время прекратили работу. Собственно говоря, это было излишним – всё равно станки уже были выключены, в просторных заводских помещениях воцарилась тишина. Все – от уборщицы до главного конструктора – направились на аэродром по соседству.
Наступила долгожданная минута.
– Разрешите взлёт? – спокойно спросил Бухольц.
– Взлёт разрешаю! – с трудом сдерживая волнение, ответил Поликарпов.
Сначала на средних оборотах заурчал мотор, а потом взревел на полном газу. Самолёт вздрогнул и покатился по аэродрому. Бухольц несколько минут порулил, потом, поставив машину в начале взлётной полосы, прибавил газу. Самолёт помчался вперёд. Всё стремительней и неудержимей был его разбег. И, наконец, колёса легко оторвались от земли и «первенец» стал набирать высоту.
– Летит, летит, и мои рейки летят! – восторженно крикнул паренёк – ученик краснодеревщика, сорвал с головы лётную фуражку, которую он носил «для форса», и бросил вверх.
В воздух взметнулись кепки и косынки. Прогремело «ура».
Первый круг над аэродромом лётчик сделал на высоте ста метров. При втором – взял повыше. Третий совершил на полукилометровой высоте.
И наконец, счастливый Бухольц плавно приземлил самолёт на взлётно-посадочной полосе. Его встретили аплодисментами.
Первым добежал до самолёта Поликарпов и обнял лётчика:
– Ну, как?
– Нормально! – коротко ответил Бухольц.
Трудно сравнить с чем-нибудь волнение, переживаемое конструктором в несколько минут первого испытательного полёта новой машины. Раньше оно было ещё более томительно, потому что отсутствовала радиосвязь с лётчиком. О машине, уходящей из поля зрения, ничего не знали до самого конца полёта. Как гора сваливалась с плеч конструктора, когда на аэродром возвращался самолёт с испытателем. А если прилёт его задерживался на минуту-другую, конструктор от беспокойства не находил себе места. Кто-кто, а он-то знал, что при испытании опытного самолёта лётчик часто попадает в аварийное положение и, рискуя жизнью, вступает в борьбу за спасение машины и себя. Часто всё зависит от быстрого и решительного действия пилота в самых неожиданных случаях, предугадать которые невозможно.
По нескольку раз в день испытатель поднимал в небо новый самолёт. И каждый раз инженеры давали ему тщательно продуманную программу испытательного полёта, подсказывали ему, что делать в небе. Он поднимался на самую большую высоту – пять-шесть тысяч метров. Ходил в ближние и дальние рейсы. Как врач выслушивает сердце больного, так и лётчик прислушивался в полёте к дыханию мотора. Он менял скорость и высоту, бросал машину в пике и штопор, делал всё возможное, чтобы узнать её повадки, манеры, капризы. У нового самолёта оказался мягкий, покладистый «характер». Пилоту казалось, что машина слушается не только малейшего движения руки, но и способна даже угадывать его мысли.
Бухольц летал один и с пассажиром – ведь кабина новой машины рассчитана на два места. Пассажирами
Бухольц вдвоём с инженером летел на пятикилометровой высоте над облаками. Инженер, неловко повернувшись, задел вытяжное кольцо парашюта. Над ним стремительно раскрылся шёлковый купол и стал тянуть пассажира из кабины. Растерявшись, инженер перочинным ножом перерезал стропы. Раскрытый парашют зацепился за хвостовое оперение, машина потеряла управление и стала падать. Ценой огромного напряжения лётчик сумел всё-таки справиться с неподдающейся ручкой и выровнять самолёт над самой землёй. Пассажир не сразу ответил на оклик лётчика. Еле живой от страха, он решил, что находится уже «на том свете».
…Машина сдавала экзамены на пятёрку с плюсом.
Как всегда немногословный, Бухольц доложил конструктору:
– Можно звать военных лётчиков! Они вам скажут спасибо!
Своё новое детище Николай Николаевич Поликарпов окрестил «Р-5». Это значило – «Разведчик пятый». До этой машины он выпустил ещё четыре самолёта-разведчика. «Р-5» мог быть использован и как ближний бомбардировщик. Поликарпов был верен своим словам, которые часто повторял: «Мы строим самолёты не для того, чтобы возить в них воздух». Поэтому в фюзеляж и в центроплан были спрятаны вместительные бензобаки, наливалось много бензина.
Самолёт развивал отличную по тому времени скорость: сто пятьдесят – сто восемьдесят километров в час. Для разбега и посадки ему нужно было всего четыреста – пятьсот метров. Он мог подниматься с любого ровного участка земли, с травяного поля, а зимой, когда колёса сменялись лыжами, – со снежной поляны.
Хороший подарок сделал Поликарпов родной Советской Армии.
На международном авиационном конкурсе в 1930 году «Р-5» с успехом выдержал соревнование с английскими, французскими, голландскими двухместными машинами, занял первое место и был признан лучшим в мире разведчиком. Несколько стран, в том числе и наша соседка Персия, как тогда называли Иран, приобрели «Р-5» для своих военно-воздушных сил.
Крупнейший самолётостроительный завод, на котором налаживали серийное производство «Р-5», выпускал машину за машиной. Их тотчас же отправляли на Дальний Восток, к западной границе СССР, в Среднюю Азию и на Крайний Север – всюду, где стояли воинские части по охране советской земли. До гражданских авиалиний очередь ещё не доходила.
…Второй опытный самолёт – тот самый, который построили на всякий случай, близнец испытанного Бухольцем, – стоял без дела в ангаре. О нём вспомнил Поликарпов.
– Давайте к Первомайскому празднику подарим эту машину гражданским лётчикам, – сказал Николай Николаевич.
Все одобрили это предложение.
«Р-5» перевезли на Центральный аэродром. У лётного поля развевались красные флаги, играл оркестр, произносили речи.
Через несколько дней на борту самолёта написали аэрофлотский номер – «М-10-94», загрузили его мешками с письмами и отправили в первый рейс в Харьков…
Этот самолёт нёс «небесную службу» на редкость долго, и судьба его тесно переплелась с жизненными путями – моим собственным и хороших моих друзей. То, что происходило с ним без моего участия, рассказали мне товарищи.