Полярник
Шрифт:
— Из-за таких, как ты, мы и живем в таком дерьме! — просипел кто-то на ухо.
— Это вы живете в дерьме, а я в любви и согласии! — громко проговорил я.
На мою поясницу обрушился весь многотысячный дом, в глаза брызнул яркий свет. Показалось, что меня в мгновение ока перенесло в другое место, да, вообще, в другой мир. Я увидел своего покойного друга Олега. Он был все такой же гигант, как и девять лет назад, стоял и улыбался.
— Олег, кто в тебя стрелял тогда? Менты? Черные? Кто?
Олег поднял руку в успокаивающем жесте, улыбнулся
— Да, господа палачи! Вы садисты! Ну, чего, кайф-то словили от пыток? Трусики сходите, поменяйте после эякуляции, а то жены дома заподозрят невесть что. Хотя, вы наверно и слов таких не знаете.
Меня в ответ схватили за цепь наручников и поволокли обратно в камеру. Дико больно. Да и грязным я стал на полу, наверно. Но это было не очень важно. Я не ощущал никакого страха перед этими двумя в государственной форме. Они, несчастные, маньяки, им все равно, кого бить, лишь бы упиваться властью и безнаказанностью. Значит, они обречены. Когда теряется чувство меры, то жизнь обязательно наказывает. Может, это и есть Господь-бог?
Голова разболелась страшным образом. Скорее всего, поднялось давление. Это нехорошо, сдохнуть здесь или схватить какой-нибудь паралич — для меня было неприемлемым. Умирать можно, когда к этому готов, с чистой совестью и в преклонном возрасте. А что я успел сделать в тридцать девять мальчишеских лет?
Самое забавное, что в кармане пиджака лежали таблетки, понижающие давление. Вот только название их вылетело из головы.
— Эй, мутанты! Таблетку мне дайте из моего пиджака! Чего-то мне нехорошо стало от вашего гостеприимства!
Лейтенант, проходивший мимо с чайником, состроил страшную гримасу:
— Да сдохни ты тут, урод!
— Вы что, палачи? У меня же дети есть! Мне их на ноги поставить надо! Инсулину мне дайте, инсулину!
Почему-то кроме «анальгина» и «инсулина» на память ничего не приходило. Требовать анальгина было как-то неудобно, но медикамент все же мне был нужен.
— Инсулину мне дайте, маньяки! У меня в кармане лежит!
— Сдохни, тварь! — успокоил меня сержант и сунул дубинку сквозь решетку. Почему он всегда с ней ходит? Как с фаллическим символом и спит, наверно, вместе.
В очередной раз поднявшись на ноги, я присел на краешек нар. Надо было немного передохнуть, успокоиться. Я даже глаза закрыл на несколько секунд. Это было ошибкой. Вновь нахлынул весь ужас, одолевший меня в последние дни на «Линге». Я стиснул зубы и про себя повторял, как заклинание: «Я жив, я жив, я реален!»
— Ах, ты выть будешь, сука! — около меня образовался совсем потерявший человеческий облик сержант. Он, позабыв о своей любимой, сексуальной дубинке, неожиданно ударил меня кулаком в лицо. Я был к этому не очень готов, поэтому едва успел вжать голову в плечи. Чуть
— Чего это ты дерешься, как девчонка? — сквозь некоторый туман в голове, подвел я итог, под действиями мнящего себя Кличко мента. Голову-то назад я не откинул, словно и не бил этот.
Сержант исчез, даже не закрыв за собой дверь. Но сразу же вернулся вместе с лейтенантом.
— Папазол! — осенило меня. — Таблетки называются «папазол»! Они у меня в кармане. Дайте их мне!
— Дай мне свой пистолет! — в это время визжал сержант. Лейтенант безмолвно достал ствол и протянул сослуживцу. — Убью суку!
«Чего же я им такого сделал, что меня непременно убить надо?» — промелькнула у меня мысль. Безразличное дуло «макарова» смотрело мне прямо в лицо.
— Ну, что ж, тварь, стреляй! Я покажу тебе, как умирают российские офицеры! Стреляй, красная сволочь!
Менты, тяжело дыша, выбежали в коридор.
Потом была спокойная пауза. Я скрипел зубами у решетки, страшно было закрывать глаза. Вернулось то дурацкое чувство нереальности происходящего, одолевавшее меня последние дни моего пребывания на «Линге». Приходили какие-то менты вместе с прокурорским работником. Они вернулись с вызова. Менты, узнавая меня, отводили глаза. У прокурорского я сам спросил, как отдыхается прокурору города? Последний был моим соседом по двору и только вчера укатил вместе с семьей на Ладогу. То, что прокурорский не поинтересовался, что я тут делаю, меня не удивило. Я, наверно, опять то ли стонал, то ли подвывал, потому что не заметил, как рядом образовался лейтенант. Он, обиженно сопя, снял с меня наручники. Я посмотрел на свои опухшие и синеватые пальцы. Пошевелил ими, посмотрел на свет, будто боясь, что они станут прозрачными. Вроде ничего, должны отойти, правда, больно. Но, видимо, боль в этом заведении — мой удел.
— Ну, что, выпускать собираетесь? Или снова на расстрел поведете? — спросил я лейтенанта.
— Мог бы расстрелять — не сомневайся, рука не дрогнула бы.
— Интересно, в качестве кого? Преступлений никаких я не совершал, в отличие от вас. Или, как врага народа? А, Сосняков?
— Закрой пасть, иначе на пятнадцать суток посажу! — не повышая голоса, проговорил лейтенант.
— Мания величия? Может, ты и есть начальник милиции? Серый кардинал? Резидент «Белой стрелы»?
Тут появился с бумагами в руке сержант.
— А вот и Шишкин, собственной персоной!
— Чего, никак не уймется? — спросил Шишкин у лейтенанта.
— Пусть подписывает протокол — и катится на все четыре стороны! — ответил Сосняков. Их фамилии я подслушал, когда они представлялись по телефону, беседуя по поводу ночного вызова ментов вместе с прокурорским.
Я взял ручку, но пальцы еще плохо слушались.
— Знаете, — говорю, — почему теперь страшно жить в этом государстве? Потому что наберут «поколение пепси» в органы и потом удивляются, что уважение к ним резко падает. Вас бы в армию, да «вы же не дураки».