Полярная звезда
Шрифт:
Аркадия опять начало трясти, и Наташа закрыла иллюминатор.
Дверь каюты распахнулась, и Аркадий рывком сел в постели, сжимая в руке нож. Наташа включила свет и с беспокойством обратилась к нему.
— Ты кого-то ждал?
— Никого.
— Вот и хорошо. В твоем состоянии ты не обидел бы и цыпленка. — Она начала разжимать его пальцы, стиснувшие рукоятку ножа. — А потом, тебе не нужно ни с кем драться. С твоими мозгами ты победишь любого.
— А не помогут ли мне мозги убраться с этого судна?
— Хорошо обставленный чердак — прекрасная штука, — ответила она, кладя
— Я бы предпочел обратный билет. Я долго спал?
— Час, может, два. Расскажи мне о Зине.
Она вытерла пот с его лба, помогла вновь улечься на подушки. Державшие нож пальцы так окончательно и не расслабились, она начала их массировать.
— Даже когда ты ошибаешься, мне интересно слушать, как ты рассуждаешь.
— Да ну?
— Это все равно что слушать, как кто-то играет на пианино. Зачем она пришла на «Полярную звезду»? Чтобы провезти те камни?
— Нет, то была дешевка Наташа, мне нужен нож.
— Но для нее самой этих камешков могло и хватить.
— Наш преступник редко действует один. Не может такого быть, чтобы в доке орудовал только один. Там будут работать пять, десять, двадцать человек сразу.
— Если это был не несчастный случай, а я ни на секунду не сомневаюсь, что это именно так, то, может быть, здесь произошло убийство из ревности?
— Слишком уж чисто все сделано. И тщательно спланировано. Если натекла такая лужа крови, то это значит, что тело пролежало по меньшей мере полдня, прежде чем его бросили в воду. А это, в свою очередь, означает, что его нужно было перенести, чтобы спрятать, а позже перенести, чтобы бросить за борт. А ведь в тот день все были заняты, на палубе кругом находились люди.
Аркадий остановился, чтобы перевести дух. Массаж немногим отличался от пытки.
— Продолжай, — услышал он Наташу.
— Зина все время крутилась около американцев, это она могла делать только с разрешения Волового. Она была его информатором. И вряд ли об этом судачили на камбузе, скорее всего, их предупредили, чтобы не ставили ей палки в колеса, а она к тому же, по-видимому, угощала Олимпиаду шоколадом и бренди. Но почему она все время шла на корму, когда «Орел» передавал нам рыбу? Не другое судно, а именно «Орел»? Чтобы махнуть рукой знакомому, с которым она могла раз в три месяца сходить на танцы? Или оркестр у Славы такой уж хороший? А может, следует задать вопрос по-другому? Что было нужно американцам, когда они доставляли нам рыбу?
Аркадий не упомянул о том, что на «Полярной звезде», возможно, была оборудована разведстанция. На пленке лейтенант приглашал Зину зайти в помещение станции в тот момент, когда на борт судна поступала рыба. Может ли быть так, чтобы станция работала только в то время, когда два судна обменивались сетями? В сетях тут вопрос или в американцах?
— В любом случае, — сказал он, — американцы, множество любовников, Воловой — ее использовали очень многие. Или она ими пользовалась. Большого ума тут и не требуется, достаточно просто раскрыть глаза.
Он вспомнил ее голос на пленке: «Он считает, что это он говорит мне, что делать. Потом другой начинает думать, что это он мне отдает команды». Аркадий подсчитал: таких мужчин набралось четверо, даже ей было понятно, что один из них — убийца.
— Что это за люди? — спросила Наташа.
— Один, видимо, офицер. Мог оказаться скомпрометированным.
— Кто
Он покачал головой. Ладони его были ярко-розовыми, как будто их только что вытащили из кипятка. И ощущение было таким же.
— А как ты думаешь?
— Насчет первого помощника Волового я не согласна. Американцы должны отвечать за себя сами. Что касается Олимпиады и шоколада, то тут ты, может быть, и прав.
В очередной раз пробудившись ото сна, Аркадий увидел Наташу, вносившую в каюту огромный самовар, сияющий начищенными боками, пышущий уютным жаром. Они принялись пить чай из запотевших стаканов, Наташа отрезала от каравая ломти хлеба.
— Моя мать водила грузовики. Помнишь, какие грузовики мы тогда выпускали? Основным показателем выполнения плана считалось количество угробленного на них металла, и наши грузовики весили раза в два больше, чем еще где-нибудь в мире. Попробуй-ка справиться с таким снежной зимой.
…Их дорога проходила по замерзшему озеру. Мать была ударницей коммунистического труда, ее грузовик всегда возглавлял колонну. Она была известна. У нее был фотоальбом, она показывала мне фотографию моего отца, тоже шофера. Никогда не поверишь, но он выглядел таким образованным. Читал все подряд, мог спорить с кем угодно по любым вопросам. Носил очки. Волосы у него были светлые, но в целом он немножко походил на тебя. Мать говорила, что он слишком большой романтик и из-за этого у него всегда куча проблем с начальством. Они уже собирались пожениться, но весной, когда лед уже начал таять, его машина ушла в полынью.
Я росла в окружении плотин и дамб. На земле нет ничего более прекрасного и необходимого для человечества. Одноклассникам хотелось в разные институты, а я, как только закончила школу, тут же рванула на стройку, на бетономешалку. Женщина может это делать не хуже, чем мужчина. Лучше всего работать по ночам, при свете ламп, ток для которых дает вот эта самая, построенная твоими руками ГЭС. Тогда ты начинаешь понимать, что ты — личность. Много мужиков идут сюда, на траулеры; конечно, здесь же так хорошо платят. И тут встает вопрос: а куда их тратить? На выпивку, или летом на побережье Черного моря, или на первую попавшуюся бабу, такую, как Зинка. Семей они не заводят, и не их в этом вина. Это все бессовестные директора, которые ради выполнения плана готовы на все. Естественно, мужики говорят, зачем торчать на одном месте, когда где-нибудь можно продать себя за хорошие деньги? Вот что такое Сибирь сегодня.
Сеть лениво ползла вверх, на корму, под яркий свет прожекторов, с нее стекала вода, свисали водоросли, она напоминала живое существо. Сорок или пятьдесят тонн рыбы, а может, и больше! Половина ночной нормы, и это с первого раза. По палубе начали расползаться крабы. Прочные тросы стонали от нагрузки, пока тралмастер не вскрыл огромный провисавший живот сети. Вся верхняя палуба моментально оказалась заполненной живым шевелящимся серебром, молочно-голубоватым в лунном свете…
Аркадий внезапно проснулся, отбросил в сторону одеяла, сунул ноги в ботинки, нащупал нож и рванулся к двери. Это был не приступ клаустрофобии, им двигало такое чувство, будто его хоронят заживо; не было никакого смысла покидать койку, если он по-прежнему находился внизу, под палубами.