Поляна №3 (9), август 2014
Шрифт:
Это т. н. пансемантичные слова. Вроде слова «а» в русском языке. Его можно интонационно оформить более чем тысячей способов – и значение будет совершенно разным.
В индоевропейских языках общая «идея любви» могла соотноситься с тысячами совершенно разнородных понятий: пуп, гармония, небо, луна, опасность, ноль, пустота, грыжа, милый, бездна, музыка, серна, дерево, корова, туман, безумие, говорить, яма, затмение, ночь, овраг, прославление и т. д. и т. д.
Известно множество «классификаций» любви, богов и богинь любви и философских концепций любви.
Разноголосица
Но в этой кажущейся какофонии, тем не менее, есть своя доминанта.
Корень «люб» (в других языках – lub, lav, lob, louf, lib, lap и т. д.) несет в себе, при всем разнообразии смысловых оттенков, идею направленности изнутри «вовне», центробежного вектора, «открытости» к чему-либо, готовности к чему-либо, будь то желание, тяга, жажда, склонность, надежда, познание, восхваление, или вера (все эти значения очень частотны в разных языках).
«Любить» – значит быть открытым миру, «зрячим», быть готовым слиться с ним. Будь то женщина, философия, друг, родина или «три апельсина». Отсюда – «любопытство», «любомудрие», «любование», «любезность» и т. д.
Русское слово «ненависть», всегдашний антоним («двойник-антипод») «любви», – это отрицательная форма слова «навидеть», которое было утрачено уже в далекой древности. Но «навидеть» происходит от «видеть», которое, в свою очередь, – однокоренное с «ведать», т. е. знать.
То есть ненавидеть – значит не видеть мира, быть слепым, «закрытым» и, следовательно, не знать его. А любить – значит видеть мир (быть «зрячим», открытым) и знать мир, «любоваться» им.
Греческое «эрос», индийское «кама», китайское «жень» – все это активное «любомирие».
Кстати, и ныне столь «страшный» арабско-исламский «джихад» – тоже. «Джихад» – это прямое стремление к чему-либо. Существует «джихад сердца» (стремление к добру), «джихад языка» (стремление говорить только хорошо) и «джихад руки» (стремление делать только хорошее). Самый последний и наименее важный «джихад» – «джихад меча», т. е. в случае необходимости отстаивать добро силой («добро должно быть с кулаками»). Но все «зациклились» на мече.
С «любовью» в современном мире та же история, что и с «джихадом»: Любовь преимущественно мыслится максимально сужено – как секс. Обычная история, т. н. семантическая синекдоха (одна из ее разновидностей), когда часть подменяет целое. И далее: эта «часть» совсем перестает быть связанной с «целым». Любовь понимается как физиологическое удовлетворение желания, хотя это уже не имеет никакого отношения к любви. Так же как любовь к земле не имеет никакого отношения к ограждению своих шести соток двухметровым забором.
Заметим: «ненависть» как (исконно) замкнутость, слепота и незнание превратилось в современном языке в «чувство сильной вражды, злобы»
(С. Ожегов). Когда человек говорит «ненавижу» – он признается в том, что не видит и не знает объекта своей ненависти. Он словно бы закрывает глаза и затыкает уши. Он становится страусом, зарывающим голову в песок. Признается в своей полной несостоятельности.
Не надо употреблять слово «ненавидеть» в форме первого лица единственного числа.
И
Мы же не «занимаемся дружбой, верой или надеждой». Как, впрочем, и «ненавистью».
Тоска
«Тоска» – очень русское слово. Можно сказать, что «тоска» – это словесная эмблема, например, русского т. н. критического реализма. Чехов, Горький, Гончаров и другие классики так или иначе «склоняли и спрягали» «русскую тоску», имея в виду «свинцовые мерзости русской жизни» (М. Горький).
Интересно, что однокоренные слова есть практически во всех славянских языках, но из них это слово все больше и почти везде ушло в разряд устаревших, а русский язык не только не расслабляется с «тоской», но и активно с ним работает («тосковать», «тоскливый», «тощища», «тоскуй», «встосковаться», «тоска смертная», «тоска зеленая», «тоска нашла, навалилась» и т. п.).
Дело в том, что «тоска» – в высшей степени амбивалентное слово. Это «слово-кентавр», «слово-Янус». Разберемся.
Индоевропейский корень, давший нам «тоску», «teus», несет в себе общую идею простоты (осушения, опустошения, опорожнения). Отсюда же, кстати, русские слова «тщета» и «тощий».
Тоскливый человек – это человек опустошенный. «Духовно тощий». «Тщетный духом».
Обычно в толковых словарях «тоску» разводят на два основных значения. Первое – душевная тревога, уныние. Второе – это скука (а также что-либо скучное). То есть человек в тоске, с одной стороны, «пуст», но с другой – «тоскует» по (характерное глагольное управление!) полноте. Это – «неудовлетворенная душевная, духовная пустота». Быть душевно-духовно пустым – плохо. Но хотеть быть «душевно заполненным» – хорошо. «Тоска» – это как бы трагедия, но с надеждой.
О «тоске» много писали русские философы. Все по-разному, но отмечая все в один голос именно эту «внутреннюю антитезу» «тоски». Н. Бердяев говорил о тоске по «трансцендентному» и одновременной «неслиянности» с ним. И. Ильин очень точно определял тоску как «томление души», как «недоуменный и беспомощный стон о религиозном опыте» (но не сам этот опыт!). То есть «тоска» – это в общем-то состояние большинства современных невоцерковленных россиян. И шире – вообще людей, стремящихся к духовной жизни.
Скорее всего, если судить по истории русского языка, тоска всегда владела русскими. Мы имеем целую «галерею» исторических синонимов этого слова. С древности – фольклорная «кручина» и библейское «уныние» (являющееся смертным грехом, потому что восходит к корню «паи» – «мертвый»), затем – «ипохондрия», «сплин» и «хандра» (обыгранные Пушкиным в «Евгении Онегине») и т. д.
Сохранилась в первую очередь именно «тоска» как самое трагически емкое, но все же сохраняющее надежду на выход из «трагедии пустоты». В современной речи это слово достаточно частотно. Употребляется оно, что очень показательно, и в качестве междометия («Вот тоска-то!»), максимально конденсирующего эмоции. Значит, все не так безнадежно.