Поляна №2 (8), май 2014
Шрифт:
Я подошла к подъезду и набрала код. Код не работал: он явно сменился. Или сломался. Но дверь была закрыта. Я достала мобильный и набрала номер, который не забыла.
К телефону долго никто не подходил, потом ответил сонно-усталый женский голос:
– Слушаю.
– Здравствуйте. Извините, пожалуйста. Я… Меня зовут Евдокия Русакова. Я хотела бы узнать… Узнать о Роберте Двинском… Если это возможно, – добавила я.
Трубка молчала.
– Я, собственно говоря, здесь, у подъезда. Я не знаю кода… Я здесь случайно. Я, понимаете ли, только что приехала в Москву,
Трубка мокротно кашлянула и сказала:
– Наберите: 7 потом 39 и нажмите «ключ», – и опять мокротно-тягучий кашель.
– Ясно.
– И поднимайтесь.
– Хорошо.
Я набрала код и вошла в подъезд. Лифт новый. Он стоял внизу. Приличный лифт. Только на двери нацарапано: «Леха – нитрат». Грамотно, с тире.
Шестой этаж. Стены перекрашены. Из салатово-зеленых они стали ядовито-голубыми. Раньше было похоже на больницу, а теперь – на отделение милиции. Дверь та же, коричневый драный дерматин в лопнувших перетяжках. Никакой ностальгии. Даже странно. Чувство брезгливой жалости. Переходящей в скуку.
Я позвонила. И звонок тот же. Двойной динь-динь. Первый динь – вопросительный, второй – повествовательный. Пахло на этаже то ли хвойным освежителем воздуха, то ли воском.
Дверь открыла женщина. Выше меня ростом, явно старше, худая, но с сильно подпухшим и словно заспанным лицом, какое бывает у бомжих со средним стажем. При этом лицо у женщины было умное, даже с чертами какого-то аристократизма и недавно ушедшей красоты. Есть что-то неуловимо знакомое. В бомжах и бомжихах мне все время чудится что-то знакомое. В бездомных собаках тоже. На плечах – темно-коричневый платок.
– Проходите, – сказала она. У нее не было двух или трех зубов.
Я зашла в прихожую. Остановилась. Женщина в упор посмотрела на меня:
– Вы меня, конечно, не узнаете?
– Нет, – ответила я. – Извините, нет. Что-то есть, но…
– А вот я вас узнаю. Мы несколько раз встречались летом 93-го. Я – Анна Кайль. Не помните такую?
– О Господи!
– Что, так уж сильно изменилась? – никакой горечи или упрека в ее вопросе не было, только усталое, застарелое ехидство. Ехидство, скорее, по отношению к себе.
– Да нет…
Анна Кайль! Конечно, помню. Красотка Аннет, одна из тех моделей-хохотушек, которые висли на Роберте. Вообще другой человек.
– Я вспомнила, – сказала я. – Мы ведь были, кажется, на «ты».
– Были. Проходи.
Мы зашли в столовую. Из мебели здесь почти ничего не осталось. Только стол, два стула и несколько книжных полок. Грязно. Какие-то коробки и тряпки. Я думала, что зайду в квартиру и разрыдаюсь. Нет, черт ее побери, никакой ностальгии, боли или что там полагается…
– Садись.
Я села на стул.
– Выпьешь?
– Да нет, спасибо.
– А за помин души?
Все-таки… В общем, я так и думала.
– Давно это случилось?
– Вчера было сорок дней. Ну, выпьешь?
– Выпью.
Анна вышла на кухню, принесла недопитую бутылку водки, два грязных, кажется в пиве, пластиковых стакана и яблоко.
– Извини, закусить больше
– Ничего.
Она разлила водку. Яблоко по конституции напоминало моченое. Разница – как между Анной 93-го и нынешней. Я заметила, что руки у нее крупно трясутся. Да и трудно было не заметить.
– Вчера поминали, – сказала Анна, заметив мой взгляд. – И сегодня тоже. До утра почти. Потом все и разошлись, а я спать легла. Только проснулась.
– Я тебя разбудила?
– Да. Но это хорошо. Пора. И есть с кем опохмелиться. Ну, упокой его душу грешную.
– Земля пухом.
Водка теплая и дешевая. Сладковатая – мученая. Я поморщилась, укусила яблоко, которое протянула мне Анна.
– Что, дихлофос? Ты, наверное, другие напитки пьешь?
– Да нет. Я не избалованная.
– А вот я сначала была избалованная, что твоя Мальвина, а потом… опростилась. Типа Толстого. По второй?
– Нет, я не буду.
– Как хочешь.
Она, не морщась, выпила вторую; выдохнула носом, хрустнула яблоком.
– Вроде оттягивает… В общем, рассказываю. Вкратце. Когда ты от него ушла, он на несколько дней съехал вконкретную. Потом вынырнул. Мексику ему тогда отложили на месяц. Ну, он то-се… Завязал, чтобы поехать. Тут я подвернулась. Мне он нравился, ты же знаешь. Когда трезвый. В общем, мы, типа, сошлись. Потом он уехал в Мексику и мне писал. А я ему. Потом он позвал меня, ну я и поехала. Оформили, типа, отношения. Год как бы прожили в Мексике.
– Как там, в Мексике?
– Жарко. Текила эта… типа самогона из картошки. Терпеть не могу. Из Мексики нас перевели, не поверишь, в Гондурас. Ему как сообщили про Гондурас, он сразу как бы сказал: «В Гондурасе – сорвусь». Ну вот. Жили мы в Гондурасе сколько?.. Два года. Он там пил, конечно. Там все пили. А что еще делать в этом долбамудском Гондурасе? Романы, типа, писать? «Гондурас разбушевался»?.. Вилла, десять человек, нос к носу с утра до вечера. Повеситься можно от скуки.
– Съездить куда-нибудь можно.
– Да ездили мы. А куда ездить? На пикник? А что на пикнике? Все то же самое. Шашлык, бухло. Два года, правда, он без наркотиков продержался. Я допью?
– А нужно?
– Нужно.
Она допила бутылку. Немного раскраснелась. Пятнами. В оживившемся и посветлевшем немного лице размыто, но осязаемо проступили черты той Анны Кай ль.
– Один раз он упился совсем, и в самом центре этой… Тегусигальпы… названия у них там… матерные какие-то, морду кому-то набил. А этот кто-то оказался кем-то. Понимаешь? Каким-то, типа, местным козырным фикусом. Ну, и пошло. Его отозвали. Вернули в Москву. Дали что-то вроде испытательного срока. Еще полтора года мы жили черт знает как. Еле-еле выкарабкались из очередного дауна. Жуть была какая-то. Там опять героин вернулся. А герыч, ты знаешь, – жесть еще та. В конце концов послали нас в Монголию. Это такая ссылка. Бывает еще совсем… Черная Африка. Но Монголия не лучше. Помню только: пыль, мухи и баранина. Все бараниной пахнет. Даже анаша. Куришь – как жир бараний сосешь. Ужас. Почти до 2002-го дотянули – и все. Вернулись. Робика как бы уволили.