Полведра студёной крови
Шрифт:
– Какого хуя происходит? – Ткач взял автомат наизготовку и встал на колено, озираясь.
Лишняя суета. Нас отрезали в абсолютно пустом коридоре, не имеющем ни оконных проёмов, ни люков. Только вентиляционные решётки, в которые не смог бы просочиться даже Красавчик.
Читал, что две с лишним тысячи лет назад элитных вояк отбирали, без предупреждения окуная их по уши в дерьмо. Например, бросали в клетку со львом. Если лицо солдата белело, он шёл лесом. Если краснело – добро пожаловать в элиту! Вся херня в том, что организм разных людей по-разному реагирует на такую встряску. У кого-то кровь отливает от башки, и он впадает в ступор. Те же, чей кровоток устремляется к мозгу с удвоенной силой, приобретают
Должно быть, моя рожа здорово раскраснелась, потому что серое вещество тут же нарисовало мне план действий. Первым пунктом в нём значилось: «Убить Ткача». Вторым: «Спустить с туши кровь». Третьим: «Терпеливо ждать подвижек в сложившейся ситуации, подкрепляясь товарищем». Но приступить к его реализации не удалось.
Через секунду-другую после щелчка в запирающем механизме двери я ощутил лёгкое движение воздуха, за которым пришёл резкий едкий запах. Обсудить откуда и нахуя всё это, мы не успели. Ещё никогда в жизни я так быстро не засыпал.
Глава 27
– Ты обещал, что на этот раз его пайка будет моей, – проскулил кто-то, кого мне пока так и не удалось рассмотреть сквозь никак не разлипающиеся веки.
– Да нахуй она мне сдалась? У меня от этой консервированной фасоли уже изжога, – пробасили ему в ответ. – Получишь, как только с кухни придут за мисками. А так вдруг этот хмырь проснётся и запалит тебя. Мне проблемы не нужны.
– Сколько ещё ждать? Живот с голодухи сводит, – продолжал ныть первый.
Теперь я его разглядел. Невысокий, щуплый, лысеющий тип с сальным, прилипшим ко лбу хохолком, глубоко посаженными глазами и оттопыренными ушами. Одет в линялую чёрную робу и мешковатые штаны того же цвета, заправленные в стоптанные башмаки с высокими голенищами. Его собеседник – бородатый здоровяк в неопределённого цвета комбинезоне, натянувшемся на его пузе, как на барабане, – ковырялся щепкой в зубах и периодически рыгал. Этот ближайшие несколько часов от голодной смерти уже не умрёт. А вот плюгавый нацелился на плошку дурно пахнущей фасоли всерьёз. Моей, между прочим, фасоли. Испытав острый приступ рези в давно пустом желудке, я стряхнул с себя остатки сна вместе с дырявым солдатским одеялом и в последний момент выхватил из трясущихся костлявых рук оголодавшего прощелыги склизкую алюминиевую миску. Моему конкуренту что-то всё же досталось. Что именно, в тусклом свете масляного фитиля, чадящего в коридоре, разглядеть не удалось, но, скорее всего, это был кусок хлеба или галета.
– Ого! – произнёс толстяк, вскочив с деревянного табурета и отодвинув его подальше от решётки, отделяющей мою камеру от помещения охраны. – С этим нужно быть начеку. Вон какой живчик.
– Ничего, вот ребята Малая с ним поработают, и не будет живчиком, – захихикал тощий, после чего продолжил грызть свою добычу.
Опустошив отвоёванную миску, я огляделся. Всё убранство тесной каморки составляли грубо сколоченные двухэтажные нары, прикрученные к бетонной стене, стол и сидушка да параша в углу. Ткача нигде не было видно. Похоже, что таких камер, с решёткой вместо четвёртой стены, дальше по коридору ещё несколько штук, но все они пусты. По крайней мере, жрать приносили только мне одному.
– Слышь, красивый, – обратился я к своровавшему мой хлеб заморышу, с трудом подавив зевок, – сколько раз в день у вас кормят?
– В день? – Рожа паршивца вытянулась. – Тебе хавку ещё раз принесут послезавтра. Если доживёшь.
Ага. Значит, мои выводы об отсутствии Ткача преждевременны. Может, его кормят по чётным, а меня по нечётным.
– А какой вам интерес, если сдохну? Многого о том, что происходит там, наверху, и не узнаете. – Я встал и подошёл к решётке, стараясь незаметно обследовать запоры на предмет крепости.
– А у нас
– Заткнись! – рявкнул бородач. – С заключёнными разговаривать запрещено. Хочешь, чтобы тебя вышвырнули за пределы, как Сеньку Кислого?
Маленький мужичок осёкся на полуслове, весь сжался и потерялся в углу. Видимо, не было в жизни страшнее наказания для этого замухрышки, привыкшего с рождения шестерить за похлёбку, чем оказаться снаружи на вольных хлебах.
– А ты пошёл на место! – Толстяк неожиданно резво для его комплекции вскочил с табурета и ударил крепкой, блестящей отполированным деревом дубинкой по тому месту на решётке, где ещё секунду назад были мои пальцы.
Следующие два часа прошли в бездеятельной тишине. Тощий обиженно сопел в углу. Бородач сидел на табуретке, и было непонятно: то ли он дремлет, то ли в задумчивости. Я грыз ногти и прикидывал, с кого мне снимать шмот, потому что сидеть в исподнем среди бетона прохладно. Не подходили оба. Роба и брюки с заморыша на меня не налезут, а в комбинезоне толстяка я утону. Нет, его, конечно, надеть можно, но спотыкаться о волочащиеся штанины и путаться в рукавах… ну его нах.
Эти мои размышления прервал топот в дальнем конце коридора. Толстяк вскочил и вытянулся так, что его огромный живот вдруг исчез, словно и не было. Щуплый тоже уже стоял по стойке «смирно», дрожа и пошатываясь. Впрочем, из своего угла вылезать он не стал.
– Выводи «семнадцатого»! – прогремело под низкими сводами.
А и вправду, на стенке камеры, возле решётки, белой краской намалёвана цифра 17.
– Шевелись! – Толстяк, не церемонясь, отвесил мне подзатыльник, как только я притормозил на выходе из камеры и обернулся, пытаясь рассмотреть что-нибудь за решётками других казематов.
Затем был долгий путь вниз, но не по узкой винтовой, а по обычной широкой лестнице. Меня вели быстро, коридоры и двери мелькали с такой скоростью, что запомнить подробности я не смог бы и при обычных обстоятельствах. А тут мои конвоиры ещё и пинали меня всем подряд при малейшей попытке осмотреться. В ход шли стволы, приклады, дубинки, кулаки и обувка, которая, надо сказать, у всех без исключения была неважная. Такое впечатление, что им всем не терпится меня отпиздить, и как можно скорее, но сделать это они могут только в определённом месте, куда и ведут. В глаза бросилось лишь то, что масляные фонари в один момент сменились на электрические лампочки, а грязный бетон стен – на масляную краску.
Наконец тот, что шёл первым, остановился возле обитой деревом двери и нажал на утопленную в стене кнопку. Почти сразу же дверь открылась, и меня втолкнули в хорошо освещённую проходную комнату. Напротив, на стене возле перетянутой кожей двери, красовалась табличка «Начальник следственного отдела Малай Н. П.». Туда меня и завели, после чего приземлили на металлический стул, стоящий посередине довольно богато обставленного кабинета. Приёмной Саманты в Соликамске он, конечно, уступал, но после бабкиной землянки и берлоги Альбертика казался роскошным: полированное дерево, сукно, паркет, резные ножки стоящих вдоль стены стульев… А вот ножки моего цельнометаллического стула были намертво привинчены к стальной плите в полу, что немного напрягало и мешало в полной мере насладиться комфортом.
– Можете идти. – Из-за стола встал невысокий, но широкий в плечах тип, облачённый в неброский мундир без цветастых погон и аксельбантов, какие любят у нас на Волге большие и не очень начальники. – Приступим, – обратился он ко мне. – Меня зовут Малай Николай Петрович. Назовите ваше имя, фамилию и отчество.
– Чего?
– Повторяю, – крепыш повысил голос, – назовите ваше имя, фамилию и отчество.
– Коллекционер. Но друзья зовут просто Кол. Так что не утруждайте себя формальностями. Мы ж почти тёзки.