Полведра студёной крови
Шрифт:
К тому же мы с Ткачом опытным путём выяснили, что оставлять без присмотра эту буржуйку не стоит. Нам просто повезло, что загнанные в дальний угол ездовые начали поскуливать и подвывать, чем и разбудили. Иначе лет через пятьсот потомки нашли бы две замерзшие мумии с блаженным выражением на лицах. Одну так точно, поскольку снилось мне в этот момент, как я сижу на берегу необыкновенно голубого озера, держу в руках брата-близнеца того бочонка с пивом, что видел недавно на столе у Саманты, и собираюсь опрокинуть его содержимое себе в глотку. Однако вместо пусть и мнимого, но от того не менее приятного занятия пришлось в спешном порядке снова растапливать печку, а потом помогать матерящемуся напарнику присыпать снегом
В конце концов я плюнул и пошёл спать в санях, потеснив Красавчика. Ему-то хорошо, он может и на снегу переночевать. Напялил на себя всё: второй свитер, кухлянку, меховые чулки, унты, заячий треух, двое рукавиц – шерстяные и меховые. Залезть во всём этом в спальный мешок – ясное дело – не смог, поэтому просто накрылся им. Стало жарко – скинул мешок и лузан со второй парой рукавиц. Заснул. А утром проснулся от клацанья собственных зубов. Хуй знает, как тут одеваться. Ткач, впрочем, тоже особо отдохнувшим не выглядел, что немного повысило моё настроение. А вот наши ездовые пережили ночь как ни в чём не бывало. Наверное, стоило бы выгнать их на улицу, вонь от шести немытых тел в палатке была невыносимой.
…Даже самый отчаянный головорез или осевший на жизненном дне нищеброд по большому счету никогда не мечтает сменить свою привычную среду обитания на что-то чуждое и неизведанное. Да, они спят и видят возможность разбогатеть, чтобы больше и лучше жрать, не предпринимая для этого лишних телодвижений, но делать это они планируют всё в том же затхлом городишке, где прозябают и сейчас. Я тоже не испытывал прилива благодарности судьбе за организованную ею прогулку по живописным местам североуральской тайги. Возможно, когда-то сюда и съезжались в поисках приключений на свою задницу охуевшие от безделья горожане, но сейчас всякий попавший в эти места чувствовал, как его поглощает нечто тёмное и неизбежное. Даже забравшись в искорёженное нутро Москвы, я не испытывал такого давления. Здесь же не успели мы углубиться в засыпанные снегом леса на три-четыре километра, как этот мир сомкнул свои челюсти, отсекая нам всякую надежду вернуться назад. Начался медленный и неумолимый процесс переваривания очередных жертв, так неосторожно сунувшихся в пасть к этому раскинувшемуся до северных морей монстру. После первых же часов пути по тайге мне стало ясно, что всеми моими расчётами и прикидками можно смело подтереться.
Конечно, весь бурелом и валежник в лесу уже были засыпаны метровым слоем снега, но всё ещё настолько рыхлым, что ездовые, часто проваливаясь в него, спотыкались о стволы и ветви рухнувших деревьев. Из-за этого скорость нашего передвижения была вчетверо ниже, чем я ожидал. В довершение всего реки, по руслам которых мы должны были двигаться в направлении к нашей цели, представляли собой взбугрившуюся ледяными обломками поверхность. Многие из льдин время от времени с треском продвигались по течению. Осенний ледоход – обычное для этих мест явление, о котором нам никто не удосужился рассказать. Какой уж тут лыжный забег, если речки Мешалку и Берёзовку, которые повстречались нам на пути, удалось форсировать, потратив по несколько часов на каждую, чтобы найти более-менее ровный и пригодный для переправы участок. Таким образом, стало понятно, что ни о каких двух неделях пути до Камня не может быть и речи. Месяца два с половиной как минимум. А это означает, что… Это означает пиздец. Вот что это означает. В декабре и январе ночью тут бывает полтинник по старику Цельсию. Да и жратвы у нас и на половину дороги не хватит, а на охоту надеяться – это всё равно как садиться срать, не сняв портки, в расчете, что в нужный момент резинка лопнет.
Любой, не обременённый нашей целью человек, наверное, уже развернул бы
Мороз потихоньку крепчал. Теперь нам с напарником приходилось спать по очереди, дежуря у пожирающей поленья печки, а о том, чтобы выгнать ездовых на воздух, не могло быть и речи. Заготовка дров каждый божий день тоже отнимала до хрена времени и сил. Но все былые невзгоды оказались сущей ерундой в сравнении с тем, что нас ожидало.
Это случилось на двенадцатые сутки пути. Ясным погожим деньком, когда сердце наполнялось радостью от девственно белого, искрящегося под солнечными лучами снега, повсюду, насколько хватало глаз, а наши сани, весело поскрипывая, катились вслед неунывающей шестёрке ездовых, идиллия была разрушена непредвиденной хуйнёй.
– Бля! – Я отскочил в сторону, услышав треск и почуяв, как земля уходит из-под ног.
– Тяни!!! – заорал Ткач. – Вперёд!!!
Ровная снежная целина, не сулившая никаких проблем, вдруг провалилась под санями и набухла поднимающейся снизу влагой.
– Тяни, сука! Тяни!!! – присоединился я к настойчивым рекомендациям моего мудрого компаньона, видя, что наш транспорт стремительно погружается в воду, и рванул на помощь упирающимся изо всех сил ездовым.
– Давай! Ещё! Ну же!!!
Треск ломающегося льда послышался ближе, и замыкающие ездовые, бухнувшись на колени, едва не оказались в воде.
– Выкидывай барахло! – прокричал я, что есть мочи налегая на лямку вместе с нашими плоскомордыми подругами.
– Что?! – вылупил глаза Ткач.
Блядь, как же он меня иногда бесит!
– Барахло нахуй из саней!!! Не удержим!
Со второго раза дошло. Изъеденный алкоголем головной мозг передал необходимые команды спинному, и Алексей, нелепо раскорячившись над растущей трещиной, принялся вышвыривать наши пожитки из тонущего транспорта.
– Быстрее, твою мать!
– Заткнись и держи!
– А-а-а!!! – Одна из ближайших к саням ездовых соскользнула в воду и забарахталась, безрезультатно пытаясь выбраться.
– Я режу упряжь!
– Нет! Держи!
– Все потонут!
– Похуй! – Ткач, стоя на карачках, пытался дотянуться до торчащей из воды канистры, но я прекратил его мучения, перерезав ремни.
Сани вместе с невезучей ездовой моментально ушли под воду, остальные, избавившись от непосильного груза, рванули от полыньи прочь.
– Нет! – Алексей в сердцах намеревался садануть кулаком о лёд, но вовремя одумался. – Это конец, – выдохнул он, глядя в расцветшую пузырями чёрную полынью.
– Не ной, – подобрал я сброшенные лыжи.
– Всё прахом. – Ткач вдруг перевёл полыхнувший ненавистью взгляд на сбившихся в кучу ездовых и, сделав три размашистых шага по направлению к ним, засветил ногой в ебальник первой подвернувшейся.
Та крякнула и завалилась на спину, орошая снег кровью из разбитого носа.
– Полегчало? – спросил я, расстегнув на всякий случай кобуру.