Полукровка
Шрифт:
Над ним нависала здоровенная фигура хозяина Тумана. В руке в качестве оружия он держал обломок черенка лопаты и что есть силы дубасил им по Палкану, словно по ковру в момент генеральной чистки. При откровенных замахах он лупил, как говорится, сплеча, совершенно не разбирая направления ударов, по чём придётся. Очередной замах Палкан, на счастье, видел и кувырком сумел уклониться. Откатившись на метр, он попытался вскочить, но задние лапы отказались ему подчиниться. Тогда он приподнялся на передних, а задняя часть тела распласталась по земле. На очередной замах Андрея Максимовича Палкан отреагировал встречным движением. Он напряг все мышцы и двинулся на нападавшего, волоча позади обмякшие задние лапы. Доля от неожиданности вздрогнул, его рука сбилась с прицела,
Колькин «вездеход» вырулил на улицу в тот момент, когда Андрей Доля завис над лужей. Они с Лидой отчётливо наблюдали его полёт и приземление. Скорее это было приводнение, нет, не приводнение, а пригрязнение. «Шмяк» был таким мощным и эффектным, что Колька невольно «зарыготал».
— Глянька, Лида, как Палкаха твоего соседа приземлил. Ха! Ха! Ха!
Трактор остановился у дома Лиды, она скоренько спрыг нула с тракторной седушки, сразу оказавшись рядом с дедом и Санькой. Ей было совершенно не до полётов Доли, её воспалённое сознание было направлено только на сына, а он сейчас находился рядом и вроде бы цел и невредим. Это было настоящим счастьем.
— Дед, что тут у вас творится, что случилось? Меня чуть кондрашка не хватил, сама не своя. С работы пришлось отпрашиваться. — взволнованно запричитала Лида, присев на корточки, чтобы оказаться поближе к сыну. — Ну вот, перепачкался весь. Когда мне теперь стиратьто. Санька, какой ты неаккуратный, свинтус, да и только.
Лида поругивала нерадивого сынишку, тем самым давая возможность своему волнению раствориться в потоках собственных дежурных фраз, которые и для обессилевшего от стресса Деда звучали как сигналы отбоя после боевой тревоги. Вскоре за незатейливым разговором о стирке, о сынегрязнуле всеобщее волнение постепенно отступало, оставив место простым житейским мелочам, которых в жизни молодой хозяйки столько, что они порой перевешивают крупные хозяйские заботы мужчин. Главное — это то, что для неё всё произошедшее осталось тайной. Иначе сердце заботливой матери могло просто не выдержать. Лида, как муха у оконного стекла, всё зудела, всё читала свои нотации сыну, Дед всё это время стоял молча, взгляд его был устремлён в небеса, а по щеке у него катилась крупная слеза. Санька, прислонившись спиной к деду и моргая детскими глазками, смотрел на маму, он слушал её родной голос, а руками тем временем прижимал к себе спасённый в передряге, перепачканный грязью драгоценный мяч.
Колька, оценив обстановку, понял, что с ребёнком всё в порядке и Лида вроде как зря беспокоилась. А вот с Палканом чтото неладное, странно както он сидит на земле, поза у него необычная какаято, пошатывается и вообще какойто сам не свой. Да ещё этот Доля задницу из лужи вынуть не может, барахтается в ней вовсе уж нескладно. Ещё раз взглянув на ситуацию, Колька делово направился в их сторону.
— Здорово, сосед! Чё расселся, до обеда вроде далече. Да посреди лужи и обедатьто не с руки? А может, ты устал? Так рабочий день не закончился, твоему завгару Козлову я всё расскажу, как ты посередь работы расслабляешься, как грязевые ванны принимаешь. Так он тебе заодно и парилку организует, пропарит так, что век помнить будешь.
Тем временем удручённый Андрей Максимович, оставив без ответа ядовитые насмешки молодого парня, продолжал попытки подняться из лужи. К Кольке понемногу стали приходить разумные мысли, а вместе с ними он начал постепенно представлять ту картину, которая раньше была от него скрыта.
«Туман весь в крови… тактак. Обломок деревяшки… тактак. Уважаемый Доля в позе знаменитого небесного созвездия выгружает себя из грязной лужи…»
—
Доля всё ещё молчал, сопел, кряхтел, сносил обидные слова парнямолокососа, но не проронил ни одного в ответ.
Колька тем временем приблизился к избитому и истерзанному Палкану, в ожидании, что тот вновь начнёт скалить зубы. Но Палкан на удивление спокойно смотрел в его сторону и не собирался огрызаться. Видя его тяжкое состояние, Кольке пришлось взять пса на руки, как беспомощного инвалида, и доставить во двор к конуре.
Пока Лида хлопотала, переодевая Саньку, он успел позаботиться о раненом Палкане и после зашёл в дом, чтобы набрать для него в миску воды. Войдя, Колька сразу прошёл к баку с водой на кухню и увидел сидящего там Дмитрия Михайловича. В странном состоянии застал он Деда: на нём лица не было. Покрытое седой поповской бородой, оно не выражало никаких эмоций. Обычно жизнерадостный, мудрый, он никогда не встречал вошедшего молча и не отпускал его без подробного расспроса о состоянии здоровья, о делах, о родне. Всегда внимательно выслушивал собеседника и мудро заключал: «Ну, слава богу». Колька шарахнулся в сторону от Серикова с немым вопросом на устах:
— Ой! Да наш ли это дед? Что с тобой, Михалыч? На тебя смотреть страшно, аж жуть берёт. Уж не Доля ли тебя напужал? Ну, уж очень страшный он сегодня, особенно с грязным задом. Я насмотрелся на него, так прямо и не знаю, как сегодня ночью усну, кошмары замучают.
— Не зубоскаль, малолеток. Я чуть жив от страху, только Доля тут ни при чём.
— Так что тут произошло, ёлкипалки? Явно одно из двух: либо бой местного значения, либо термоядерная война.
Дед, не меняя выражения лица, тихо заговорил:
— Лида ничего не знает, не сказывай ей об сём, шибко худо было дело. Саньку маво чуть Туман не сгрыз. С цепи сорвался и на него, сердешного… — еле вымолвил старик, и ком сдавил горло, слёзы потекли ручьём, и он захлюпал носом, как мальчишка. Так тяжело отпускал его пережитый только что стресс.
— Да ты что! А ято смотрю, у ворот его труп в крови весь. Доля в сложном, грязнозадом положении, и Палкан избитый весь, еле дышит. Оказывается, вот оно что.
— Палкан вовремя успел, ещё бы секунда, и всё. Откуда он взялся? Во дворе я его не видел перед тем.
— Так и Лида сама не своя, переполошила всех, домой, говорит, поедем, и всё тут…
— Постой. Ты сказал, труп? Чей труп, ась?
— Чей, чей? Тумана долинского. Прямо подле его любимой дыры в воротах, у самых у ворот валялся.
— Ты точно видал или брешешь?
— Я? Брешу? А Палкана во двор кто, потвоему, принёс?
— Как принёс? Почему принёс? Куда, во двор? В чей двор?
— Дед, ты совсем заговорился и не понимаешь, что несёшь. Ты ведь рядом стоял, что, так ничего и не увидел?
— Ой, Коленька, правда твоя, не видел. Глаза открыты, сам, вроде, живой и не видел. Сказать по правде, я на том свете побывал только что. Такого страху со мной ни в жисть не случалось.
— Да?! На том свете? Ты бы хоть гостинца какого с собой прихватил «натомсветешного». Вот бы порадовал нас, грешных.
— Богохульник ты нестерпимый. Ничего, придёт время, сам отведаешь тех гостинцев. Уж понравятся ли, нет ли, не знаю.
— Дед, ты знаешь, чего скажу, для спокойствия души ты бы нам по стаканчику первачка плеснул, себе, горемыке, и мне, грешному. А я пока что Палкану водицы подам.