Полукровка
Шрифт:
«Что это за вспышка, блеснувшая непонятно изза чего, и грохот грома после неё???»
Горное эхо многократно повторяло и повторяло его раскаты, ужас и оцепенение мгновенно охватили перепуганное сайгачье стадо. Им, обалдевшим, стало непонятно, с какой стороны пришла опасность, эхо сбивало их столку. Наступила полная дезориентация. Вдруг нечто сорвалось с вершины холма неподалёку от них и понеслось вниз по ущелью. За ним с криками и шумом полетело второе. Сайгаков, наконец пришедших в себя, тут же подхватил страх и понёс подальше от возмутителей тишины. Если честно,
Напарник Колька, в точности как сайгак, опешил от такого поворота событий, потому что в тёмной расщелине ровным счётом ничего не было видно. По недоразумению он и решил, что события начнут разворачиваться с рассветом, а пока не грех и покурить. Присел он за камнем, призадумался о жизни и раскурил папиросу «Север». Все его мысли были о проведённой бурной ночи, к тому же раскалывалась голова. Самогон вперемежку с портвейном сделали своё тёмное дело. Ему в этот момент в его больную голову не стукнуло, что дым имеет запах.
«Какой перегар? Николай чувствует, но ято ничего не чувствую. Закуска была приличная. Чего придирается?»
«Средь сладостных нег» и… грохнуло на всю округу. Кольку, как от взрыва мины, подбросило вверх. От огонька папиросы глаза слегка обмякли, мешая разгильдяю разглядеть хоть чтонибудь в ущелье.
«Ни зги. В кого же он стрелял? Может быть, какойнибудь заблудший барашек вышел прямо на него?»
Эхо разносило звук выстрела во все концы ущелья, и только лёгкое облачко дыма на слегка просветлевшем небе указало правильное направление. Колька всмотрелся в темноту и тут явно расслышал истошные крики Николая. Разобрать слова было очень трудно.
— Кооолькаакааа!
Эхо разрывало в клочья, а затем вновь соединяло в непонятные фразы почти все слова Николая. Первые куски слов звучали из одного места, повторялись частями из другого, конец фразы запаздывал и слышался совершенно из другого угла расщелины. В итоге получалась мешанина, путаница, в которой ни слова разобрать было невозможно. Колька полностью растерялся. Ему в суматохе показалось, что дикое стадо сейчас несётся в его сторону и вотвот промелькнёт перед его глазами.
«Ёлкипалки, лес густой! Стрелять срочно. Ружьё, где ружьё, ёлкипалки! Не заряжено? Патронташ, ёлки… да где же, где этот патронташ?»
Сердце колотилось, как молот о наковальню. Руки тряслись, мысли путались. Бедняга находился в «сайгачьей» прострации. В какойто момент, в полном смятении, трясущимися руками, зарядил свою двустволку первыми попавшимися патронами и направил ружьё в темноту, откуда доносился призывный крик Николая.
«Наверное, он гонит подранка на меня. Главное — не пропустить».
Растерянному Кольке никак не удавалось справиться
Вот из тьмы чуть проявилось серое пятно. Странные движения были вполне различимы. Существо спотыкалось, падало, вновь двигалось, при этом довольно быстро перемещалось по насту. Голос Николая доносился из глубины ущелья, позади серого существа.
«Только бы не зацепить своего вождя. Вроде далеко, позади чешет, не зацеплю».
Стрелок прицелился в несущееся по ущелью серое пятно. Грохнул выстрел, за ним сразу второй.
— Вот глухой гадёныш! Колька, не стреляй, я тебе говорю, не стреляй.
Николай летел что есть мочи вслед Палкану. Тут вспышка и выстрелы. Сердце в грудной клетке оборвалось. Ему показалось, что там, внутри груди, на мгновение образовалась пустота. Холодком обдало лицо и спину, мысли мгновенно спутались. Он запнулся и полетел носом в снег. Проклиная всё на свете, сплёвывая снежные комья и ощущая мокрые потоки тающего снега под одеждой, Николай, пошатываясь и задыхаясь от изнеможения, поднялся и поплёлся в сторону гореохотника. Воображение рисовало самые страшные картины, в которых Палкан был главным героем и главным пострадавшим.
— Жаль беднягу, очень жаль. Зря я его с собой взял. Кольку, негодяя, олуха этого, придурка очумелого никогда с собой не возьму, ни за что. Вот чучело чокнутое, идиот полудурошный.
Причитая и чуть не плача, Николай медленно подходил к тому месту, где должен был находиться подстреленный Палкан. Одновременно туда же подбежал КолькаВорошиловский стрелок.
— Ну ты, вонючка табачная, морда бесстыжая, какого ты хрена…
Колька остолбенел от такой характеристики собственной персоны, остановился, опустил руки и слушал грозные трели в свой адрес, от неожиданности забыв приподнять кверху отвисшую нижнюю челюсть и закрыть свой рот.
— …палишь, когда тебя не просят. Ты что, оглох совсем или уши дома оставил? Я тебе что ору? Тетеря глухой, пьянь хренова.
От отчаяния несколько минут один охотник поливал отборной бранью другого, без остановки, неистово и беспощадно, как пожарник из брандспойта разгоревшуюся головешку.
— Ты чего это, Коль? Я ведь что? Ты кричишь — стреляй, я стреляю. Что случилось?
— Что случилось? Это ты спрашиваешь, что случилось? Ты Палкана подстрелил, раззява мочёная.
— Да ладно, как Палкана, откуда он взялся? Я же видел — бежит — и стрельнул. Откуда Палкан?
Колька постепенно начал осознавать, что произошло непоправимое. Как это он опростоволосился, вот уж точно охламон.
— Надо же, какая нехорошая история. Коль, ты извини, пожалуйста, в темноте не разглядишь особо, тут ещё ты орёшь. Стреляй! Стреляй! Я и стрельнул, — потерянным голосом проговорил Колька и потупил взгляд.
Николай в тот момент уже не слушал его и только ходил кругами, подсвечивая снег маленьким фонариком и пытаясь отыскать следы кровавой бойни. Результаты поиска были вполне обнадёживающими. На большой площади, которую охотники истоптали, не было ни капли крови.