Полторы минуты славы
Шрифт:
Глава 14
Настя. ДЕЛО ТЕХНИКИ
— Это куда же вы, Настенька, несете такой прелестный букет? Не домой ли? — спросила Вера Герасимовна.
Она перегнулась через перила балкона. Сквозь тополиную листву, которая мельтешила перед глазами и очень мешала, она пыталась разглядеть охапку лилий. Охапка плыла по двору в сопровождении Насти Самоваровой.
— Да, я домой иду, — отозвалась Настя.
Она
— Ни в коем случае не заходите в подъезд! — замахала руками Вера Герасимовна. — Ни шагу дальше! Стойте, где стоите!
Настя испугалась и застыла, даже не моргая.
— Что случилось? — спросила она не своим голосом.
— Мы все отравимся здесь, — сообщила Вера Герасимовна.
— Чем? Почему?
— Ваши цветы!
Настя потрясла букетом, пожала плечами. Она ничего не понимала.
— А запах? — провозгласила сверху Вера Герасимовна.
Настя понюхала один цветок.
— Не делайте этого! — закричала Вера Герасимовна. — Вы знаете, что теперь у вас начнется? Сухость во рту, головокружение, тошнота. Возможен даже обморок!
— Обморок невозможен, — ответила Настя. — Я такие цветы не первый год пишу, и ничего со мной никогда не случалось. Но если вам за меня страшно, я обещаю, что проветрю комнату. В конце концов, на ночь цветы можно будет поставить на балкон.
— Нет! Только не это!
Вера Герасимовна закричала так панически и так рискованно свесилась с балкона, что издали ее можно было принять за самоубийцу.
— Только не это! — повторила она. — Алику станет плохо. Он в детстве перенес трахеит, а ваш балкон прямо над нашим. Алика погубят токсины! Алик! Да Алик же! Выйди, скажи, что ты перенес трахеит!
В глубинах квартиры Веры Герасимовны стихли фортепьянные арпеджио, и на балконе показался Альберт Михайлович Ледяев. На его розовом моложавом лице не было ни тени грустных воспоминаний о детских болезнях.
— Алик, посмотри на этот ужас! — сказала Вера Герасимовна и пригнула голову мужа в нужном направлении.
Алик не отличался зоркостью. Он долго всматривался сквозь листву в серый асфальт и пустую скамейку. У его ног целый двор монотонно пестрел шевелящимся кружевом древесной тени.
Только немного погодя он заметил посреди этой скуки Настю, прекрасную как день. Настя держала в руках цветы на длинных и толстых стеблях. Цветы были нарядны настолько, что казались неживыми. Работая концертмейстером в оперетте, Альберт Михайлович повидал немало букетов и знал: такие цветы всегда помещаются в центре подарочных корзин и бывают белыми либо оранжевыми. Но Настины цветы были розовыми, как мороженое. Их лепестки загибались кольцами.
— Красота! — только и сказал Альберт Михайлович.
— Вам нравится? Я их напишу сегодня же! — улыбнулась Настя и быстро скрылась в подъезде.
— Все, балкон надо закрывать, — вздохнула Вера Герасимовна и постаралась вернуть Алика к пианино. — Чудовищно ядовитые цветы! Мы все можем пострадать.
— Пострадать от красоты, от любви, от невозможности счастья, от непредсказуемости
Он пошел в комнату и взял несколько аккордов, достаточно звучных для того, чтобы Настя этажом выше их услышала. Сейчас она, наверное, ставит свои цветы в воду — подрезает грубые стебли ножом и придирчиво, тонкой своей безжалостной рукой расправляет розовые кудри так, как считает нужным. А потом она возьмет свои краски... Интересно какие — акварель или масло?
Вера Герасимовна никогда не умела ни петь, ни рисовать, ни сочинять стихи. Она была обречена с грустью наблюдать, как волшебницы, которым все это подвластно, действуют на Альберта Михайловича. Они делают его рассеянным, скучным, мечтательным. Он перестает хотеть фаршированного картофеля, чаю с облепихой, горчичников, ингаляций. Он часами наигрывает незнакомые Вере Герасимовне мелодии из оперетт советских композиторов. Он вздыхает, он смотрит в окно, откуда виден только двор и соседний, нисколько не поэтичный дом. Он до самого обеда не говорит ни слова.
Только хорошенько намолчавшись, Альберт Михайлович приходит в себя. И вот он снова прежний: набрасывается на еду, охотно капризничает, кашляет, требует то яиц всмятку, то шарлотку. Он жалуется на одышку и шум в ушах, засыпает с грелкой на груди — словом, делает свою супругу счастливой. Радостей у них все же бывало больше, чем грусти, тем более что лето только-только началось. А раннее лето так же создано для счастья, как осень для сожалений.
Те, кто ждет счастья, легко забывают беды. Они хотят меняться и согласны все попробовать на вкус. Лика Горохова еще полтора года назад была начинающей и колеблющейся актрисой — может, карьера модели занятней? Наших актрис, кажется, в Париж да Милан не зовут? Или выйти замуж за владельца сети автозаправок, взять у него деньги и снять фильм с самой собой в главной роли?
Теперь она окончательно определилась. Неделя на Луначарке, окнами в сиреневый сад, тоже не прошла даром. Лика не только вернулась к съемкам в «Единственной моей», но даже начала репетировать у Катерины Галанкиной Кассандру. Она твердо теперь знала, что у нее есть не только актерский талант, но и нечто особенное, почти сверхъестественное. Может, она тоже получила дар свыше, как Катеринин экстрасенс? Ведь она видела любимого сквозь стены, двери, лестничные пролеты! Она слышала его голос сквозь чужие голоса, которыми был прослоен больничный воздух. Любимый дышал, стонал и мучился забытьем рядом с ней, и она это знала!
Одного Лика не могла себе простить — что поддалась на уговоры и дала увезти себя из больницы раньше времени. Они бы там с Федей встретились, и все было бы куда лучше, чем теперь. Но она испугалась, что сходит с ума. Дурочка, она просто почуяла истину! Вульгарная догадка Самоварова, что больной Иванов и есть пропавший режиссер, ничто рядом с ее прозрением. Но об этом не знал никто, а задним числом рассказывать подобные вещи — пустое дело. Пусть гением интуиции по-прежнему считается Катерина.