Полторы минуты славы

Гончаренко Светлана

— Федя мертв, — спокойно повторила Катерина. — И мертв уже давно. Теперь и я это чувствую. Так отчетливо, так явно чувствую! Он мертв...

С этими словами она перевела взгляд с Самоварова на его рабочий шкаф, набитый инструментами и химикатами. Она замерла не мигая и будто ждала, что вот-вот из этого шкафа с грохотом вывалится скелет режиссера Карасевича.

— Я зря вам тогда не поверила, — снова заговорила Катерина, не отрывая взгляда от шкафа. — Сколько времени потеряно зря! Однако вчера мой экстрасенс, который работал параллельно с вами, пришел к выводу:

Феди среди живых нет. Вывод печальный. Тяжело об этом думать, но такова правда. Мой экстрасенс — великолепный специалист. Дар от Бога. Он помог очень многим людям, но в моем случае, увы, он бессилен. Его руки молчат, он не чувствует Фединого тепла — нигде! Понимаете, глобус молчит, ни единой точкой не отвечает!

— Он что, по-прежнему с глобусом работает? — поинтересовался Самоваров.

— С глобусом тоже. И с картами — географическими, политическими, игральными, Таро. И с хрустальным шаром. Он использует и другие методики. Все они говорят одно: Феди нет среди живых. Я стала чувствовать странный холод и пустоту вот здесь...

Она плотно уложила крупную, в серебре и каменьях, руку на солнечное сплетение. Глаза закрыты, ресницы напряженно вздрагивали.

Вдруг она распахнула глаза так, что Самоваров отпрянул, и твердо сказала:

— Да, Федя мертв! Вы тоже это знаете.

— Может быть, милиция его еще и обнаружит, — из вредности возразил Самоваров.

— Какая милиция? О чем вы говорите? — фыркнула она. — Когда даже экстрасенсы уверены, что Федя скончался? Вы его, к сожалению, не знали близко. У Феди была такая внутренняя сила, такая явно ощутимая аура, такая личностная мощь и, в конце концов, такая неодолимая сексуальность, что не почувствовать этого невозможно! Особенно на глобусе. Федя был невероятно харизматичен.

— Наслышан, — не стал спорить Самоваров. — Мне только неясно, чем могу...

— Вот об этом-то и речь! — спохватилась Катерина и снова сквозь пиджак и рубашку обожгла Самоварова жаркой ладонью. — Николай! Вы должны найти труп Феди! И чем скорее, тем лучше.

Самоваров опешил. Час от часу не легче!

— Может, экстрасенсу на глобусе виднее будет? — начал он.

— Экстрасенс уже работает, не беспокойтесь, — заверила Катерина. — Вы снова пойдете параллельными путями. Один раз это уже дало прекрасный результат. Теперь задача гораздо конкретнее: мне нужен труп Феди.

— Но зачем?

Самоваров тут же понял, что задал бестактный вопрос. Однако Катерина ничуть не смутилась.

— Если что-то происходит... — сказала она и снова покосилась на шкаф с инструментами. — Если что-то случается, то это что-то должно иметь начало, продолжение и конец, правда? Продолжение может быть сколь угодно долгим. Но вот долгое ожидание конца часто невыносимо! Да, действие должно развиваться, а не стоять на месте. Я схожу с ума, я гибну, когда жизнь останавливается. Вы понимаете меня?

Самоваров неопределенно пожал плечами. Интересно, куда она клонит?

— После того как Федя пропал, моя жизнь остановилась, — продолжала Катерина. — Внешне она, конечно, бурлит. Все перекосилось и перевернулось с ног на голову. На меня

свалились новые заботы — этот ужасный сериал да еще и городской День бегуна, за который Федя взялся и даже получил аванс. Но это все внешнее! Моя внутренняя жизнь остановилась. Я должна пережить потерю Феди. Для этого требуется определенность...

— Иными словами, труп?

— Да! — обрадовалась Катерина тому, что Самоваров такой догадливый. — Мне надо твердо знать, что прежнее уже кончилось и начинается новое. Недавно мне повстречался один незаурядный человек...

«Так вон оно что! — разочарованно подумал Самоваров. — Как все банально! И стоило огород городить про харизматичность?»

— Это не то, что вы подумали! — строго одернула Катерина его прозаические мысли. — Мы с этим человеком знакомы совсем недавно. Нас ничто пока не связывает, кроме секса. Это исключительно одаренный человек, музыкант. Я не вполне еще определилась, но... С каждым днем у меня складывается убеждение: нам суждено многое сделать вместе. Понимаете, последнее время меня стала тяготить речь, засоряющая сценическое пространство. Я хочу иного. Только пластика и тромбон! И тема — вечное непонимание между мужчиной и женщиной.

Самоваров очень не любил рассказов о творческих планах. Катерина Галанкина утомила его. Хотя в музее в любое время года было прохладно, нестерпимый послеполуденный жар глядел в окна. Был он бел и неподвижен. С Самоварова градом катил пот.

— Какой тяжелый сегодня день, — заметил он и утер лицо носовым платком.

— Будет гроза, — сказала Катерина. — Я чувствую! У меня кружится голова и страшный холод вот здесь.

Она уперла руку в живот, под тяжелую свою, неотразимую грудь. Ее зелено-карие глаза медленно оглядели мастерскую. На этот раз они миновали шкаф с инструментами и остановились на китайской шкатулке.

— Интересная штука! — сказала она врастяжку, склонив голову.

Самоварову стало досадно, что с ним кокетничают. Жара страшная, дел невпроворот, повода никакого он не давал, но Катерина зачем-то принялась строить ему глазки. Вернее, глазищи. Неужели он так глупо выглядит в этом ворсистом пиджаке?

Катерина встала, подошла к полке, взяла шкатулку.

— Это ведь раковинки, да? — спросила она и постучала ногтем по инкрустированному боку шкатулки. — Выглядит довольно натуралистично. Вообще-то я этого не люблю — лепестки как живые, бабочка, жучок. Однако выполнено не без изящества. Послушайте, подарите мне этот ящик!

— Нет, — без всяких церемоний отказал Самоваров.

— Но почему? Мне художники часто дарят свои вещи. Вот посмотрите — это, например, авторские работы Кизимова.

Она растопырила перед лицом Самоварова все свои пальцы: на семи из десяти красовались серебряные перстни с яшмой и керамзитом. Суровый стиль Кизимова Самоварову был отлично известен.

— Милые вещицы. Но я не имею права ничего дарить — все предметы здесь принадлежат не мне, а музею, — сухо сказал Самоваров.

— Да бросьте! — улыбнулась Катерина. — Тошик уверял, что тут полно и ваших собственных вещей. Вы ведь коллекционер?